к чему приводят понедельники

      Акутагава влетает в особняк где-то около десяти часов утра, принося с собой головокружительный запах улицы. На улицу Ацуши толком не выбирался с той самой прогулки в парк, и у него складывается ощущение, что ещё немного — и он начнёт ныть у входной двери, чтобы его выпустили. Но Дазай всё ещё не рискует отпускать его в людные места одного, а сам куда-то идти с ним отказывается.       — Привет, Акутагава, — улыбается Ацуши, завидев знакомую фигуру в неизменном плаще, и улыбается ещё шире, когда в ответ Акутагава приветливо кивает, а не просто бурчит что-то непонятное.       — Где Чуя? Он не отвечает на сообщения и не берёт трубку, — начинает своё ворчание Акутагава, оглядывая гостиную с таким видом, будто ждёт, что Чуя сейчас выпрыгнет из-за ближайшего угла с криком «Сюрприз!»       «Сюрприза» по понятным причинам не происходит, поэтому Акутагава поворачивается к Ацуши, который чувствует, как его щёки начинают предательски краснеть.       — Такое дело, — мнётся он и дёргает уголком губ, замечая, как Акутагава забавно притопывает в нетерпении ногой, — Чуя сказал, что они с Дазаем уезжают мириться, так что в ближайшее время их можно не ждать.       Акутагава ругается сквозь зубы на каком-то неизвестном Ацуши языке и падает на диван, который только недавно доставили из химчистки после того, как в нём валялся Ацуши.       — А что случилось?       — Да ничего серьёзного, — отмахивается Акутагава, но, заметив заинтересованный взгляд Ацуши, всё-таки продолжает, — он обещал помочь мне разобрать новую партию книг в магазине, а теперь…       Ацуши понятливо кивает и лихорадочно пытается придумать, что бы сказать, потому что ляпнуть что-то глупое перед Акутагавой не хочется, но тот вдруг прерывает тишину первым, вскакивая с дивана и хлопая в ладони.       — Решено! Тигрёныш, пойдешь со мной, — и, не дожидаясь ответа, идёт к двери, пока Ацуши осоловело хлопает глазами. — Ну где ты там?       Ацуши, крикнув что-то невнятное, подпрыгивает и вылетает из дома следом за Акутагавой.       На улице непривычно светло и людно, кто-то выгуливает собак, кто-то просто идёт по делам, и Ацуши зависает на пару секунд из-за неожиданного наплыва звуков и запахов. Он привык к тишине особняка, в котором бывают только практически бесшумные вампиры, и уединённости их сада, в который невозможно проникнуть с улицы. Из транса его выводит осторожное касание.       — Ты как, в порядке? — Акутагава аккуратно придерживает его за плечо и заглядывает в глаза, участливо улыбаясь, и у Ацуши не сразу выходит понять, что был за вопрос.       — Да, просто не ожидал…       — Тогда идём, — тихо отвечает Акутагава и отпускает его, ныряя в толпу.       Ацуши вздыхает и послушно ныряет следом.       Он щурится на солнце (после обращения глаза стали куда чувствительнее к свету) и пытается не отставать от Акутагавы, который снова несётся по многолюдным улицам так, словно за ними гонятся. Что точно не так, Ацуши проверял, оборачиваясь на каждом повороте и вглядываясь в лица прохожих. Акутагава точно не настроен на разговор, что уже не удивительно, поэтому Ацуши снова прибавляет шаг и задумывается.       У него, если честно, голова идёт кругом от того факта, что за последние пару месяцев он познакомился с таким количеством вампиров. Ладно, может, четыре не такая уж большая цифра, но, учитывая, что до собственной смерти он вообще не подозревал об их существовании, Ацуши разрешает своей голове и дальше кружиться из-за этого.       Сначала, конечно, он познакомился с Дазаем. Потому что умер. Ацуши считает, что ему просто невероятно повезло.       Нет, подождите, это звучит так, будто он хотел умереть, что неправда.       С другой стороны, и особой жажды жизни в нём не наблюдалось, поэтому нельзя сказать, что Ацуши, скитающийся по грязным переулкам и держащийся за стены, чтобы не грохнуться в голодный обморок, бы расстроился, если бы просто закрыл глаза и больше не проснулся. Однако смерть его настигла не от голода, а в виде Дазая, поэтому Ацуши, пережив пятиминутный кризис, во время которого Дазай зачитал ему краткий курс о жизни вампира, справедливо решил, что ему впервые в этой жизни (или лучше сказать посмертии?) повезло.       Дазай привёл его в свой дом, выделил комнату, которая была чуть ли не больше приюта, в котором вырос Ацуши, и пообещал снабжать свежей кровью. И, серьёзно, о чём ещё Ацуши мог мечтать?       Первые пару дней он старался особо не отсвечивать, чтобы ничего не испортить и не раздражать Дазая, чтобы тот его не выгнал. Не то чтобы ему вообще хотелось что-то делать, его тошнило от света, от мысли о еде, от мысли о жизни, вообще от всего; стоило пошевелиться, как сразу же начинало ломить разом все кости с такой силой, что Ацуши уже всерьёз начал рассматривать ножку деревянного стула, как единственный выход (он уже даже придумал, обо что её можно заточить). Дазай, глядя на его страдания, молча таскал ему пакеты с кровью и уверял в том, что так и должно быть. Верилось в это с трудом. А на третий день, едва ему полегчало, Дазай вдруг влетел к нему комнату (дверь шарахнулась об стену с такой силой, что Ацуши показалось, что он уловил тонкий звон стёкол в окнах), схватил за руку и потащил на первый этаж.       — Садись, — сказал он и принялся доставать пакеты с кровью, от вида которых у Ацуши тут же удлинились клыки, из-за чего он моментально вспорол собственную губу, — буду учить тебя быть вампиром, чтобы не возникало таких вот, — Дазай ткнул пальцем куда-то в область лица Ацуши, — казусов.       Ацуши, который всё ещё едва мог держать тело в вертикальном положении, зачем-то приподнял верхнюю губу, как обозлившаяся собака, и, скосив глаза, попытался рассмотреть собственные клыки. У него ожидаемо ничего не вышло, зато в процессе он распорол ещё и язык.       Дазай, к счастью, данное представление никак не прокомментировал.       Первые пару минут Ацуши волновался, не входит ли в обучение убийство невинных людей, и решил открыто спросить об этом у Дазая. Тот цокнул языком и отрицательно покачал головой, что-то бубня под нос. Ацуши показалось, что тот сказал: «Уже проходили, получилось не очень», но, наверное, всё-таки показалось. Потому что Дазай выглядел очень приличным чело- вампиром.       Как оказалось, в обучение на первых этапах входила лишь работа над выдержкой: Ацуши смотрел на бокал с кровью и пытался не выпить его залпом, не дать клыкам вылезти и вообще, как послушный пёс, отрабатывал команду «Ждать».       Спустя пару часов почти безнадёжных попыток и одну распоротую в мясо губу Дазай радостно воскликнул:       — Ха! А ты кажешься способным, может, и выйдет какой-то толк.       Ацуши сначала гордо приосанился, но потом Дазай, вдруг задумавшись о чём-то, кинул ему последний пакет с кровью и умчался наверх, брякнув напоследок:       — Хороший пёсик, держи косточку.       Ацуши предпочёл сделать вид, что ничего не слышал.       Через неделю он познакомился с Чуей и Гин, и от этого события у него до сих пор иногда проскакивали мурашки. Потому что в тот день он спокойно спускался вниз, чтобы попробовать выйти в сад (Дазай сказал, что ему нужно привыкать к солнечному свету и тому, как он действует на вампиров: как оказалось, вампиры под солнцем не светились и не сгорали, но чувствовали лёгкое недомогание, поэтому чаще всего предпочитали перемещаться ночью), но в гостиной ему вдруг перегородили путь парень с девушкой.       Первое, что бросилось Ацуши в глаза — длинные огненно-рыжие волосы парня, собранные в высокий хвост. Таких ярких и запоминающихся волос Ацуши в своей недолгой жизни не видел никогда, поэтому сразу узнал парня: на втором этаже, в одном из коридоров висел портрет, на котором Дазай с этим парнем сидели рядом. Ацуши тогда ещё хотел спросить у Дазая, кто с ним на портрете, но побоялся, вдруг тема была слишком личной и запретной (а он всё ещё старался особо не отсвечивать, чтобы его не выгнали обратно на улицу, как надоевшую собачку).       Второе — цепкий взгляд что парня, что девушки. Они молча оценивали застывшего Ацуши и будто бы решали, какую часть тела у него съесть первой.       В тот момент Ацуши наконец-то ясно понял, почему Дазай назвал вампиров хищниками. А в том, что перед ним стояли именно вампиры, сомневаться почему-то не приходилось.       Когда Ацуши уже собрался сделать шаг назад и рвануть обратно в комнату (что, в принципе, вряд ли бы его спасло, эти двое были определённо старше него, значит, куда сильнее и быстрее), они вдруг синхронно расслабились и ослепительно улыбнулись.       У Ацуши ушла секунда на то, чтобы понять, что перед ним стоят всё те же люди, потому что контраст между парой хищников, готовых вот-вот прыгнуть на свою жертву, и просто приветливыми людьми отдавался холодом где-то внутри.       — Он и правда милый, — вдруг протянула девушка и, не дожидаясь никакой реакции от Ацуши, продолжила, — Чуя, пожалуйста, давай его оставим.       С каждым проведённым днём в этом огромном особняке Ацуши всё больше чувствовал себя какой-то болонкой, но это вряд ли кого-то интересовало.       Парень, по-видимому Чуя, цокнул языком и, склонив голову набок, снова осмотрел Ацуши с головы до ног.       — Боюсь, Дазай и так всё уже решил за нас.       Чуя с девушкой переглянулись. Ацуши подумал о том, что вариант с побегом всё-таки не стоит откладывать далеко, но тут Чуя, не сдержавшись, фыркнул от смеха.       — Прости, парень, — вдруг вздохнула девушка и протянула вперёд руку. — Ты ведь Ацуши, верно? Я Гин. Мы не хотели тебя запугать, но ты выглядел таким растерянным, мы не смогли удержаться.       Ацуши пару раз глупо моргнул, пожал её руку и только потом вспомнил о том, что тоже умеет пользоваться человеческой речью.       — Я да, я Ацуши, — ладно, «умеет» это громко сказано. — Привет.       Гин снова широко улыбнулась, а Чуя ухмыльнулся и развернулся в сторону кухни.       — Пойдем, мы голодные с дороги, перекусим и заодно познакомимся, — конец фразы он говорил уже на кухне, судя по звукам открывая холодильник.       — Мы не кусаемся, — хитро добавила Гин и тут же, улыбнувшись, показала клыки.       Но Ацуши, который до этого уже неделю жил в одном доме с Дазаем, таким дешёвым трюком было не провести, поэтому он расправил плечи и тоже пошёл на кухню.       Так, спустя пятнадцать минут разговоров, за которые выяснилось, что и Чуя, и Гин на самом деле вполне безобидные люди, и с ними приятно общаться, Ацуши впервые узнал о существовании Акутагавы. Гин рассказывала какую-то историю про свои многочисленные путешествия по миру и упомянула брата, и изумлённый Ацуши не сдержался.       — У тебя есть брат? — спросил он и тут же стушевался под недовольным взглядом Гин, которую так внезапно перебили. — В смысле… он живой? В смысле всё ещё?.. То есть он?..       Ацуши зажмурился, пытаясь собрать мысли в кучу и выдать что-то членораздельное, но на помощь ему неожиданно пришёл Чуя.       — Да, Рюноске настолько же жив, насколько и мы с тобой, — он улыбнулся, глядя, как у Ацуши в голове сложился пазл. — Я когда-то обратил Гин, а Дазай — её брата.       Он залпом допил остатки крови в своём бокале (пить прямо из пакета Чуя отказывался из принципа, из какого именно принципа — Ацуши не знал) и вдруг засмеялся.       — Собственно, поэтому из Гин вырос нормальный человек, а из Акутагавы выросло то, что выросло.       Гин сначала засмеялась тоже, а потом всё-таки возмущённо пихнула Чую в плечо. Ацуши благоразумно решил не вникать.       Встретил же он Акутагаву несколько дней спустя, когда тот вечером заглянул к ним за кровью. Он вообще приходил к Чуе с Дазаем только за этим. Как-то раз, когда Акутагава к нему немного оттаял, Ацуши решился спросить у него, почему тот не живёт с ними в особняке.       — Чтобы не сойти с ума, — как само собой разумеющееся ответил Акутагава, а на озадаченный взгляд Ацуши добавил, — ничего, скоро поймешь.       Но это было потом, а в тот вечер, едва обернувшись, Ацуши твёрдо решил: встреть он Акутагаву в своей смертной жизни, всё равно бы решил, что тот вампир. В полумраке кухни тот в своём чёрном плаще и с мрачным выражением лица почему-то идеально вписывался в стандартный образ вампира, и Ацуши, задумавшись об этом, сам не заметил, как засмотрелся.       Засмотреться на Акутагаву, как он позже заметил, вообще было очень просто. Особенно, когда тот пил кровь, но тут Ацуши был не уверен, кто именно пришёл к этому выводу: его вампирская сущность, жаждующая именно крови, или сам Ацуши, жаждущий… впрочем, неважно.       Потерявшись в собственных мыслях, он не сразу замечает, что они дошли, поэтому на полном ходу врезается в спину Акутагавы, который открывает дверь магазина. Тот, свыкшийся с неуклюжестью Ацуши, только молча ведёт плечом и пропускает его вперёд.       Ацуши послушно проходит вперёд и поражённо останавливается. Он только слышал о том, что у Акутагавы свой книжный магазин, но никогда не представлял его. Впрочем, его фантазии бы всё равно вряд ли хватило на то, чтобы описать его. Абсолютно всё вокруг завалено книгами. Некоторые из них, наверное, самые редкие и дорогие, находятся в витринах за стеклом, некоторые просто стоят на полках, а некоторые сложены стопками прямо на полу. На стенах висят картины, и у Ацуши есть подозрение, что это всё подлинники. В зале стоят удобные с виду кресла, а на небольшом столике недалеко от стойки стоит кофемашина.       Но взгляд Ацуши приковывает не это всё, а цветущие фиалки, которыми заставлены все подоконники.       Ацуши улыбается, рассматривая их, и вдруг думает о том, что здесь и сейчас он как будто узнал Акутагаву чуточку лучше, просто сделав шаг внутрь его магазина. Эта мысль неожиданным теплом разливается по телу, и Ацуши улыбается ещё шире.       — Здесь обычно не такой бардак, — вздыхает Акутагава у него за спиной, — но вот эти стопки на полу надо разобрать, чтобы выставить в зале по секциям. Чуя обычно помогает с этим, потому что сам любит такие вещи. Иногда он даже находит что-то, что ему нравится, и сразу покупает.       Голос Акутагавы то затихает, то становится громче, пока он ходит по магазину и включает свет, и Ацуши замирает, боясь разрушить эту магию: он вообще, кажется, впервые слышит, чтобы Акутагава так много говорил.       Такой момент, решает Ацуши, нужно ловить. Но спрашивать что-то личное ему не хочется, потому что тогда Акутагава точно привычно замкнётся, поэтому он заходит издалека.       — А Чуя с Дазаем часто вот так? Ну, ссорятся?       Акутагава двигает пару кресел ближе к книгам и качает головой.       — Ты не подумай, они ведь порвут друг за друга, если придётся, — Акутагава задумчиво хмыкает, словно что-то вспоминая, и продолжает, — но они знакомы дольше, чем ты можешь себе представить, поэтому иногда им просто-напросто становится нужно отдохнуть друг от друга. Нам всем иногда это нужно.       Последнее он добавляет совсем тихо, хватая несколько книг и подсаживаясь ближе к Ацуши. Следующие пятнадцать минут уходят на терпеливые объяснения о том, какая книга в какой секции должна оказаться. Голос у Акутагавы, когда тот не злится, спокойный и вкрадчивый, и Ацуши так заслушивается, что становится не уверен в том, что сделал за последние пятнадцать минут хотя бы один вдох.       — Понял?       — Вроде бы, — кивает Ацуши, отчаянно надеясь, что его мозг запомнил хоть что-нибудь из сказанного. — Подожди, они ведь соулмейты? Я думал, что соулмейты как-то… ну…       — Идеально подходят друг другу? — усмехается Акутагава и, откинувшись на спинку кресла, открывает первую книгу. — Соулмейты это ведь не гарантия счастливого и безоблачного будущего, скорее, — он щёлкает пальцами, пытаясь подобрать нужное слово, — руководство к действию. То есть ты понимаешь, что перед тобой человек, который будет способен понять и принять тебя, как никто другой во Вселенной, но это не значит, что вы оба будете рады этому факту.       Ацуши, искренне восхищённый открывшейся способностью Акутагавы складывать такие длинные предложения, снова цепляется за эту возможность.       — Ты знаешь, как они познакомились?       — А Дазай не рассказывал? — удивляется Акутагава и поворачивается к Ацуши, отвлекаясь от уже третьей по счёту книги в то время, как Ацуши всё ещё не открыл даже первую.       — Сказал, что я ещё не дорос.       Акутагава победно ухмыляется, но, увидев обиженный вид Ацуши, всё же смягчается.       — Чуя терпеть не может эту историю, — начинает он, — во всяком случае, он всегда бесится, когда Дазай это рассказывает, но мне кажется, что на самом деле он и сам её обожает.       Ацуши начинает нетерпеливо ёрзать на месте, и Акутагава улыбается.       — А Дазай обожает это рассказывать, потому что он тот ещё сукин сын, — фыркает Акутагава. — Они же знали друг друга ещё людьми, вечно ссорились и соперничали, что, впрочем, неизбежно с их характерами, иногда доходило чуть ли не до драк. И вот однажды Чуя, взбесившись из-за чего-то, что сделал Дазай, выплеснул тому первое, что попалось под руку, прямо в лицо, — Акутагава улыбается, и Ацуши сам не замечает, как тоже начинает улыбаться. — А это оказались чернила, так что представь себе лицо Дазая, когда ему сначала прилетело чернилами, а потом они тут же проявились ещё и на лице Чуи. По его словам, Чуя его чуть не убил, пока сам Дазай уже и так был одной ногой в могиле от смеха.       Ацуши, представив эту картину, не сдерживается и хохочет в голос, хватаясь за живот, не замечая направленного на него в этот момент восхищённого взгляда Акутагавы. Когда он, наконец, успокаивается и поворачивается к Акутагаве, тот моментально возвращается к забытым книгам, но не перестаёт улыбаться.       — Во всяком случае, такова версия Дазая, верить ей или нет — твоё дело.       Ацуши пожимает плечами и собирается что-то ответить, но тут Акутагава жестом фокусника извлекает откуда-то очки и аккуратно надевает их. Зачем — загадка века, ведь Ацуши точно помнит, как Дазай в своей пятиминутной «Поздравляю, теперь ты вампир»-лекции говорил о том, что у всех вампиров прекрасные зрение и слух. Но Ацуши точно не собирается как-то комментировать эту ситуацию, во-первых, потому что все слова у него встают комом в горле, во-вторых, потому что…       Потому что последние солнечные лучи, пробивающиеся через огромные окна, освещают Акутагаву, который сидит в окружении своих книг, едва заметно улыбается каким-то своим мыслям, нежно перелистывает страницы особо старых изданий, поглаживая их своими длинными тонкими пальцами, и то и дело поправляет сползающие вниз очки.       И Ацуши вдруг чувствует себя кусочком плавленного сыра, который в летнюю жару достали из холодильника, не съели и забыли убрать обратно. Акутагава, закрыв очередную книгу, поднимает на него взгляд и, заметив, что Ацуши откровенно завис, хмурится.       — Тигрёныш? Ты о чём задумался?       — О плавленном сыре, — бесхитростно отвечает Ацуши, и только через секунду, когда брови Акутагавы выгибаются от удивления, понимает, что сказал что-то не то.       Он глупо моргает, продолжая молча смотреть на Акутагаву. Тот смотрит на него, как на последнего идиота, и не то чтобы Ацуши соскучился по таким взглядам, но он полностью разделяет эмоции Акутагавы на этот счёт, потому что, будь сейчас перед ним зеркало, он бы тоже на себя так смотрел.       Уши уже привычно краснеют, так что Ацуши, наконец, раскрывает книгу, которая всё это время просто лежала у него на коленях, и делает вид, что бесконечно увлечён её текстом, краем глаза замечая, как Акутагава пытается спрятать улыбку.       Через час работы, прошедший в уютном — на удивление — молчании, Акутагава начинает относить книги, которые они уже распределили по новым стопкам, на их новые законные места в зале, пока Ацуши продолжает разбирать книги. Один конкретный сборник стихов вдруг притягивает его внимание, точнее одно из стихотворений, и Ацуши, пошарившись по карманам, с досадой понимает, что оставил телефон дома, когда вылетал следом за Акутагавой, как на пожар.       — Акутагава? Можешь подать ручку?       Тот кивает и по дороге за новой порцией книг хватает со стола обычную шариковую ручку, протягивая её Ацуши и лишь затем спрашивая:       — А зачем?       — Мне тут понравилось стихотворение, хочу записать название, — отвечает Ацуши и закатывает свой рукав, потому что написать его на руке кажется ему самым логичным выходом из ситуации.       Как только он дописывает, старательно выводя каждый символ, в зале, где Акутагава расставляет книги по полкам, что-то неожиданно с грохотом падает. Ацуши вздрагивает и чуть не давится колпачком от ручки, который до этого держал во рту.       — Акутагава? У тебя всё в порядке?       Ответом ему служит повторный грохот, сопровождающийся сдавленными ругательствами снова на неизвестном Ацуши языке, а потом перед ним появляется отчего-то растрёпанный Акутагава с лихорадочно блестящими глазами.       — В полном, — хрипит тот и начинает протягивать Ацуши руку, но затем резко убирает её, плотно прижимая к собственному туловищу. — Тут уже немного осталось, я сам справлюсь. Пошли, провожу тебя обратно.       Пока Ацуши удивлённо хлопает глазами от такой внезапной перемены, Акутагава проносится по всему магазину, выключая везде свет, и уже через секунду стоит у входа, открыто намекая на то, что Ацуши пора бы поторопиться.       Ацуши вздыхает и выходит из магазина, гадая, что же он мог натворить, и не замечая, как Акутагава пялится на его руку так, словно та в огне.