к чему приводят понедельники

      Во-первых, Акутагава выясняет, что надпись на коже проявляется, не сопровождаясь абсолютно никакими ощущениями. Ты просто стоишь, глупо пялишься на то, как на руке проявляется надпись, и гадаешь: либо ты где-то умудрился выпить некачественной крови, либо Вселенная за какие-то немыслимые грехи послала тебе соулмейта.       Во-вторых, Акутагава паникует.       Этого чувства он не испытывал уже очень много лет, и, надо признать, совершенно по нему не скучал.       Два дня он не показывает носа из своего магазина (благо, лестница в его небольшую квартирку, расположенную на втором этаже, есть прямо внутри), при всём при этом стараясь обходить место, на котором сидел Ацуши, стороной, и раздумывает над тем, чтобы на пару недель (а лучше на пару десятилетий) укатить куда-нибудь в Европу. Или в Штаты. В этом отвратительном месте его точно никто и никогда не найдёт, даже Чуя со своими связями.       Потом он представляет, что ему за такой несанкционированный побег будет от Гин, и эта мысль как-то разом теряет всю свою привлекательность.       Поэтому приходится откуда-то собирать остатки своей рациональности и пытаться мыслить разумно.       То ли благодаря такому настрою, то ли потому что в этот день как-то по-особому сходятся звёзды (хотя, конечно, скорее всего всё дело в том, что к этому времени стирается та самая надпись), но на третий день он просыпается во вполне уравновешенном состоянии и искренне недоумевает, из-за чего, собственно, состоялась вся паника.       В конце концов, никто ещё не умирал и сильно не страдал от появления своего соулмейта (единичный случай, когда твоей родственной душой оказывается Дазай, не в счёт), многие, наоборот, находят это событие одним из самых счастливых в своей жизни. Акутагава мимоходом решает вспомнить, какие ещё счастливые события случались в его жизни, но от этой мысли вдруг резко становится тоскливо, так что он решает на этом не зацикливаться.       К тому же он вспоминает собственные слова, сказанные Ацуши в тот день, о том, что появление соулмейта ни к чему не обязывает, и совсем перестаёт понимать, из-за чего так распсиховался.       Но решает перестраховаться и ещё пару недель всячески избегает Ацуши. На всякий случай.       К началу третьей недели его от этого всего начинает тошнить, так что он принимает решение прекращать цирк одного клоуна, и мужественно собирается в особняк. Как оказывается, вечер для этого он выбирает крайне удачный.

*

      За спиной у Ацуши нет векового опыта, но даже он понимает, что Акутагава его избегает. Почему — другой вопрос, ответа на который у Ацуши нет. Но доходит до абсурда.       Один раз он выглядывает из комнаты, потому что ему слышится голос Акутагавы, но пока спускается по лестнице, от того остаётся только едва уловимый запах и незакрытая дверца холодильника. Чуя, сидящий на кухне, только пожимает плечами, увидев искреннее недоумение на лице Ацуши.       В ещё один вечер они сталкиваются прямо нос к носу, и Акутагава делает вид, что ему позвонили. Абсолютно серьёзно достаёт из кармана телефон, прикладывает его к уху и говорит: «Да, я слушаю». У Ацуши — тоже вампира, на минуточку, с суперслухом и всеми прочими суперштуками — чуть не отваливается челюсть: то ли от собственного удивления, то ли от такого наглого и откровенно неумелого вранья.       Ацуши, конечно, первую неделю это немного забавляет, но сейчас, если честно, постепенно начинает закрадываться некая обида. Он ведь ничего такого не сделал! Он вообще ничего не сделал, если на то пошло.       Дазай, замечая его несколько подавленное состояние, только задумчиво хмыкает и никак не комментирует сложившуюся ситуацию. Не то чтобы тот факт, что Чуя её комментирует, как-то помогает, потому что тот ограничивается фразой:       — Ну, это Рюноске, — и сочувствующими вздохами.       Картина постепенно складывается удручающая, и Ацуши уже начинает выдумывать себе всякое разное.       Но очередной сеанс такого выдумывания, который Ацуши проводит в обнимку с пледом и какой-то книгой о приключениях, прерывает как раз Акутагава. Тот заходит, как ни в чём не бывало кидает плащ на соседнее кресло и садится напротив.       Ацуши удивлённо моргает.       Акутагава делает вид, что не замечает никакого удивления.       Неловкую тишину прерывают Чуя с Дазаем, которые оперативно залетают в гостиную, тут же увлекая Акутагаву в какой-то разговор. Ацуши, хмыкнув, снова возвращается к своей книге, лишь краем уха слушая, о чем болтают остальные.       — Рюноске, — вдруг говорит Чуя чуть громче, — а тебе не жарко?       Ацуши косится на них и тоже задаётся этим вопросом: Акутагава единственный из всех сидит в свитере с длинным рукавом, несмотря на горящий в нескольких метрах от него камин.       — Нет, — коротко отвечает тот.       Ацуши видит, как Дазай открывает рот, чтобы что-то сказать, и тут же его закрывает, нахмурившись. Чуя тоже вдруг напрягается и весь вытягивается в струнку, а следом настораживается и Акутагава. Ацуши самым последним слышит, что в дом кто-то заходит, и откладывает книгу, замечая смятение на лице Чуи.       На лицах Акутагавы и Дазая эмоции пропадают, как по щелчку пальцев, будто их там никогда и не было, и Ацуши от этого откровенно не по себе.       Они все поднимаются на ноги, так что Ацуши, отложив скомканный плед, тоже встаёт, но перед ним моментально оказывается спина Акутагавы, который перегораживает ему путь. Одновременно с этим в гостиную заходит незнакомый Ацуши вампир в костюме, за ним — ещё двое менее приметных личностей, тоже в костюмах.       Несколько секунд ничего не происходит, и все просто очень напряжённо молчат, а потом Дазай медленно-медленно наклоняет голову в сторону, рассматривая своих гостей.       — Анго, — говорит он с улыбкой, которую Ацуши видно лишь частично, но и этого хватает, чтобы от неё пошли мурашки. — Заблудился?       Анго смотрит на Дазая устало и только вздыхает.       — Я всего лишь следую протоколу, Дазай, — он пытается сделать шаг вперёд, но Дазай с Чуей, не сговариваясь, преграждают ему дорогу. — На выходных неподалёку произошло убийство…       — Причём здесь мы? — рычит Чуя, и Ацуши нервно сглатывает. Он впервые видит настолько вампирскую сторону этих людей, которых за столь короткий срок привык считать если не семьёй, то хотя бы друзьями.       — …а вы недавно несанкционированно обратили пацана, — продолжает Анго, даже не повернув головы в сторону Ацуши, о котором, очевидно, и идёт речь.       Ацуши непонимающе хмурится, потому что он даже не знал о том, что он, оказывается, несанкционированный. Ему от всей этой ситуации становится как-то не по себе, и он чувствует, как сердце начинает биться всё чаще с каждой секундой, но тут рука Акутагавы молча находит его собственную и аккуратно хватает за запястье. Когда Ацуши, оцепеневший от шока, не пытается вырвать руку, Акутагава начинает осторожно поглаживать внутреннюю сторону его запястья — то самое место, где бьётся едва заметный для человека, но слишком сильный для вампира пульс — большим пальцем. И Ацуши сам не замечает, как немного расслабляется.       — И что же ты, Анго? — Дазай делает ещё один шаг вперёд и оказывается нос к носу с Анго. — Хочешь нас в чём-то обвинить?       — Следую протоколу, — медленно повторяет Анго, очевидно теряя терпение.       — Ах, великий Сакагучи Анго, всегда играет по правилам, — тянет Дазай, и голос его сочится сарказмом.       Ацуши краем глаза замечает, как напрягается перед ним Акутагава, едва заметно расправляя плечи и перенося вес на другую ногу.       — Да, — уже почти рычит Анго, — а то, что вы выходцы Мори, не делает вас всесильными, Дазай, так что я бы советовал…       — Оставь свои советы при себе, — холодно бросает внезапно успокоившийся Дазай и, сделав шаг назад, начинает нарочито лениво рассматривать собственные ногти. — Ацуши никого не трогал, и я, и Чуя готовы за него поручиться.       Анго только сейчас переводит взгляд на Чую, словно до этого и не замечал его присутствия. Чуя в ответ презрительно кривит губы и делает крошечный шаг в сторону Дазая, теперь соприкасаясь с ним плечами.       — Если вдруг выяснится, что это был ваш пацан… — снова затягивает свою пластинку Анго.       — Не бойся, не выяснится, — цедит сквозь зубы Чуя, но его снова игнорируют.       — …или кто-то из вас, — Анго впервые с момента своего появления переводит взгляд сначала на Акутагаву, а потом и на самого Ацуши — рука Акутагавы на его запястье сжимается чуть сильнее, — то ты знаешь, чья голова полетит первой, Дазай.       Дазай молчит, и Анго, кивнув самому себе, испаряется вместе с двумя своими тенями, не оставив после себя и следа.       Как только Ацуши собирается спросить, что это вообще было, Дазай молча испаряется следом, а Чуя, кинув Акутагаве взгляд, который Ацуши даже не берётся интерпретировать, с тяжёлым вздохом говорит:       — Вот об этом излишнем драматизме я и говорил, — и уносится следом.       Акутагава вдруг шумно выдыхает и, отпустив руку Ацуши, падает на диван. Ацуши аккуратно присаживается рядом, глядя на то, как Акутагава откидывается на спинку и устало закрывает глаза.       — Что это было? — наконец, спрашивает он.       — Сакагучи Анго, СпецОтдел, заноза в заднице Дазая, — фыркает Акутагава, — выбирай, что тебе нравится.       — А если серьёзно? — хмурится Ацуши и впервые задумывается о том, что, кажется, в мире вампиров всё устроено не так просто, как казалось на первый взгляд.       Акутагава поворачивает к нему голову, что-то долго рассматривает на его лице и через некоторое время подтверждает его догадки.       — Вампиров никогда не останавливал закон обычных людей, они творили, что хотели, где хотели, как хотели и с кем хотели, — начинает Акутагава и вздыхает. — Поэтому после некоторых событий был создан Специальный Отдел, который пытается отслеживать и регулировать нашу деятельность, то есть, грубо говоря, запрещает убивать и обращать кого угодно.       Ацуши медленно кивает, обрабатывая информацию.       — Конечно, его существование всё равно мало кого останавливает, — задумчиво продолжает Акутагава. — Они и сами это понимают, поэтому часто закрывают на всё глаза. Это только Анго слишком влюблён в свою работу.       — После каких событий?       — Что?       — После каких событий был создан СпецОтдел?       Акутагава тяжело сглатывает и медлит с ответом.       — Мы с Гин это уже не застали, но нас обратили как раз тогда, когда разгребали последствия этого, — говорит Акутагава, нахмурившись. — Некоторые вампиры объединились, став недосягаемыми не то что для смертных, но и для других вампиров. Они вершили беспредел, не заботясь о количестве убитых ими людей и других существ, пока не нашлись те, кто смог их остановить.       — СпецОтдел? — пытается угадать Ацуши.       — Нет, конечно, — кривится Акутагава. — Портовую Мафию разбили Дазай с Чуей.       Ацуши удивлённо ахает, а потом снова задаёт вопрос:       — Тогда почему они с Анго так друг друга… — он пытается подобрать слово помягче, но на ум приходит лишь одно, — ненавидят?       — Потому что у них есть совместная история, — загадочно отвечает Акутагава, — и потому что до этого Чуя с Дазаем были исполнителями Портовой Мафии.       — Что? — изумлённо спрашивает Ацуши, но Акутагава только качает головой.       — Это уже не мне рассказывать, тигрёныш.       После этого Акутагава поспешно начинает собираться и, попрощавшись, уходит. Ацуши, потрясённый услышанным, только машет рукой в ответ.       Не то чтобы он много знает о Чуе и Дазае, но те никогда не казались ему особенно жестокими. Как и Гин с Акутагавой, пусть он и видел Гин всего один раз. Как же тогда они могли быть в организации, которая направо и налево убивала всех подряд?       Ацуши думает, что что-то в этой истории определённо не сходится, а потом вспоминает улыбку Дазая, от одного вида которой бросает в дрожь, и хмурится. А, может, что-то и сходится.       Он вздыхает, чувствуя, как у него начинает болеть голова — что у вампиров должно быть невозможным, — и, захватив с собой плед и книгу, начинает подниматься наверх, решив отложить эти размышления на потом. Желательно лет на десять. Как хорошо, что он теперь может себе такое позволить.       Только оказавшись у себя в комнате, Ацуши понимает, что забыл узнать у Акутагавы, почему же тот его избегал, и сокрушённо падает на кровать.

*

      Следующие несколько дней проходят невероятно скучно, потому что Ацуши снова запрещают выходить одному на улицу, но на этот раз уже из соображений его собственной безопасности. Не то чтобы Ацуши вообще горит желанием выходить куда-то дальше своей комнаты, потому что каждый раз, стоит ему высунуться, он натыкается на Дазая, который выглядит так, словно готов убивать каждого встречного. Акутагава тоже перестаёт появляться, поэтому спасает Ацуши только самая замечательная, самая лучшая и самая невероятная Гин.       гин (15:06)       не расстраивайся так, ацуши!       сам не заметишь, как эта ситуация разрешится

ацуши (15:06) надеюсь........

      гин (15:07)       хочешь, сыграем в игру

ацуши (15:07) ?

      гин (15:07)       можешь задать любой вопрос вопрос, я отвечу

ацуши (15:08) сколько вам всем лет?

      гин (15:08)       ..ты не имеешь ни малейшего представления о том, как я в тебе сейчас разочарована       ладно, мне 123, рю 127       по поводу дазая и чуи не уверена, но больше 400       тачи передаёт привет и просит сказать, что ему 65!!       Подобные переписки с Гин становятся для Ацуши лучшей частью дня, пусть он и шокировано роняет телефон на покрывало, увидев числа, о которых Гин говорит с такой небрежностью. Конечно, он что-то такое и подозревал, но в этот момент он впервые по-настоящему осознал, что ежедневно проводит время с теми, кто застал всё то, о чём Ацуши только мельком видел в учебнике по истории.       Вся его жизнь кажется незначительной и скучной по сравнению с их, и это навевает какую-то неожиданную тоску.       Из-за этой мысли Ацуши даже грустит некоторое время, пока его вдруг не прерывает звук входящего сообщения. Опустив взгляд, Ацуши тут же тянется себя ущипнуть, потому что на экране высвечивается «Акутагава». Номер Акутагавы ему в телефон добавил Дазай, по его словам, на случай различных экстренных ситуаций, но Ацуши никогда его не использовал.       И даже не знал, что у Акутагавы имеется его собственный.       акутагава (19:36)       поздравляю, тигрёныш, ты свободен       мы с дазаем поймали того парня, так что тебя ни в чём не подозревают       Ацуши, который и не подозревал, что они так серьёзно занялись этим вопросом, может только оторопело пялиться в телефон.

ацуши (19:38) спасибо… наверное

      Пару минут он думает, покусывая при этом большой палец, а потом решает — была не была. Если что, у него есть целая вечность на то, чтобы прятаться от Акутагавы во всех частях света по очереди.

ацуши (19:41) так и продолжишь меня избегать?

      Отправив сообщение, Ацуши зажмуривается и откидывает телефон подальше от себя. Несчастное сердце, явно отвыкшее от таких темпов работы, заходится бешеным ритмом, но ни через минуту, ни через десять ответа не приходит. Ацуши разочарованно вздыхает и думает, где же ему брать деньги на ближайший самолёт куда-нибудь подальше отсюда.       Но вместо ответа внезапно появляется сам Акутагава, который сначала робко стучит в дверь его комнаты, а потом заходит внутрь и топчется на пороге. Ацуши поспешно садится на кровати и, растерявшись, хлопает по месту недалеко от себя, приглашая сесть рядом.       Акутагава, немного подумав, садится и продолжает молчать.       Ацуши молчит тоже, терпеливо пытаясь дождаться развязки такого невероятного события.       Со вздохом Акутагава достаёт из внутреннего кармана небольшую книгу, в которой Ацуши моментально узнаёт ту самую, со стихотворением, которое ему так понравилось, и начинает крутить её в руках.       — Я горько вас люблю, о бедные уроды, — вдруг говорит он тихо и усмехается. — Не думал, что тебе такое понравится.       — Откуда ты?.. — начинает Ацуши и тут же ахает, когда у него в голове вдруг всё сходится.       То, как поменялось поведение Акутагавы, после того, как он записал этот несчастный стих у себя на руке; то, как Акутагава избегал его и таскался в закрытой одежде, несмотря на жару. То, как Акутагава прячет взгляд сейчас.       Ацуши поднимает шокированный взгляд на Акутагаву, и тот начинает тараторить:       — Я не знаю, чего я испугался, я даже не испугался, я просто не ожидал, потому что даже не думал, что такое возможно…       Он говорит, говорит и говорит, но Ацуши его не слушает, пытаясь придумать, как остановить этот поток панических оправданий.       — Акутагава, — пытается он, но это не помогает, поэтому Ацуши хватает Акутагаву за оба запястья и заглядывает тому в глаза. — Рюноске.       От звука собственного имени тот дёргается, но послушно замолкает, и Ацуши, воспользовавшись паузой, всматривается в его глаза, пытаясь понять, о чём он думает.       — Я тебя сейчас поцелую, — неожиданно даже для самого себя выдаёт Ацуши, и глаза Акутагавы распахиваются, но тот не отстраняется, что Ацуши принимает это за хороший знак. — Да?       Акутагава открывает рот, но из него не выходит ни звука, поэтому он морщится, прочищает горло и пробует ещё раз:       — Да, — голос срывается, поэтому он на всякий случай ещё и кивает.       Ацуши зачем-то кивает в ответ и через секунду прижимается своими губами к губам Акутагавы.       Рядом не начинают взрываться никакие фейерверки, но в груди у Ацуши сворачивается какое-то тёплое чувство, которое медленно растекается по всему телу, даря незнакомую лёгкость. Акутагава откладывает несчастную книгу, одну руку кладёт Ацуши на талию, вторую — на затылок, и сокращает оставшееся между ними расстояние.       Ацуши начинает счастливо улыбаться в поцелуй, когда Акутагава вдруг отстраняется.       — Подожди, какой сегодня день недели? — спрашивает тот внезапно, и у Ацуши голова идёт кругом от такого неожиданного вопроса. К счастью, в памяти всплывает экран блокировки собственного телефона.       — Понедельник, а что?       — Ничего, — качает головой Акутагава и снова притягивает его к себе.       Ацуши предпочитает не задавать вопросов, когда его так целуют, поэтому покорно притягивается.

*

      Дазай выглядит до отвратительного самодовольным, и Чуя фыркает, ставя чайник: кровь кровью, а посидеть с чашечкой ароматного чая иногда хочется даже вампирам.       — Ещё скажи, что ты знал, что Ацуши окажется соулмейтом Рюноске, и потому его сбил, — Чуя выдерживает паузу, глядя на радостного Дазая, — а не из-за того, что так и не научился нормально водить.       — Эй! — тут же возмущается Дазай. — Я прекрасно вожу!       — Как скажешь, Осаму, — вздыхает Чуя и нежно улыбается, целуя сидящего за столом Дазая в макушку.