А если у Тойя (Даби) была сестра близнец?

Три года пролетели тихо — слишком тихо, чтобы называться настоящей жизнью, и слишком насыщенно, чтобы быть простым бегством. Когда я впервые вошла в U.A. как ученица, маска натирала кожу, а сердце было тяжёлым, будто в нём лежал камень вины и страха. Но время сглаживает острые углы. Даже самые острые. За эти три года я научилась многому. И главное — научилась быть собой. Я закончила программу U.A. уверенно, спокойно, без провалов. Учителя иногда удивлялись моей сдержанности — на фоне тех, кто рвался в бой, я казалась тенью, но тенью, у которой есть костяк. Я не соревновалась, не пыталась доказать, что сильнее. Мне хватало того, что я сильная для себя. К моменту выпуска мне выдали лицензию героя. Я приняла её из вежливости. Но использовать — не собиралась. Она лежала в ящике, между старой тетрадью и коробочкой с ладаном. Это был символ, не цель. Моя настоящая жизнь была не на поле боя, а за стойкой кофейни. Там я чувствовала себя спокойно. Там никто не спрашивал, кем я была. Никто не пытался увидеть под маской. Я работала ночами, училась днём, а вечерами — готовила новые рецепты, которые никогда не попадут в меню, но почему-то грели внутри. Я стала взрослой. Настоящей, тихой, устойчивой. Но одно не менялось. Каждую неделю, примерно в один и тот же день, я уходила после смены на окраину города — туда, где барная зона выглядела так, будто мир забыл о ней. Там, среди тусклых вывесок, я искала следы. Тойи не оставлял хлопотных знаков, но оставлял другое — тепло. Чужое, резкое, слишком знакомое, чтобы спутать. Со временем я научилась заходить в один и тот же бар. Молчать. Сидеть в углу. Слушать разговоры. И каждый раз — не находить его. Но я ходила. Потому что долгие поиски становятся привычкой. Иногда — единственной связью с прошлым. Иногда, в редкие дни, я ловила взгляд на того мальчика, которого когда-то оставила в доме, полном льда и криков. Шото. Он был ещё мал, когда я исчезла. И поэтому, когда мы случайно пересеклись на улице возле U.A., он не узнал меня. Ему было около десяти. Рядом шёл Энджи — высокий, огромный, как пламя в человеческом теле. Шото держал его на расстоянии вытянутой руки — буквально и эмоционально. Я стояла в стороне, под маской, с сумкой на плече. Он лишь посмотрел в мою сторону мимолётно — и прошёл мимо, даже не задержав взгляд. Не узнал. И это… было легче, чем я думала. Через год после выпуска я впервые увидела Нацуо. Я несла коробку с молоком к кофейне, когда на перекрёстке увидела знакомые глаза. Он остановился так резко, будто врезался в невидимую стену. — …Акира? Голос сорвался. Я замерла. Он подошёл медленно, будто боялся, что я исчезну. В его взгляде было всё — растерянность, злость, боль, отчаяние и… тёплая, невероятно искренняя радость. — Мы думали… Он сглотнул. — Мы думали, что ты умерла. Я опустила взгляд. — Я знаю. — Мы… поставили твою фотографию рядом с Тойей. Он сказал это тихо, будто признавался в преступлении. — Ты была маленькая, счастливая. Без… Его взгляд скользнул по маске. Я ответила ровно: — Я не могла вернуться. — Ты оставила только письмо. Одно, жалкое, маленькое, полстраницы. Он сжал кулаки. — Мы думали, что ты… что отец… Я тихо сказала: — Это уже давно. И я здесь. Этого достаточно. Он долго смотрел на меня. Потом выдохнул, словно сбросил груз. — Я… рад. Понимаешь? Просто рад, что ты жива. И впервые за много лет я обняла кого-то из своей семьи. Даже письмо они сравняли с моей смертью?