Часть 31 Страх за того кто дорог как родитель.
20 декабря 2025 г., 16:31
Город делал вид, что живёт дальше.
Улицы были чистыми, витрины — вымытыми, люди — спешащими. Только экраны в метро и магазинах продолжали крутить одни и те же кадры: разрушенные зоны USJ, обломки, заголовки о «террористической атаке», лица героев, снятые слишком близко.
Я выключила телевизор, едва переступив порог кофейни.
Внутри было тихо. Рано. Слишком рано для обычного шума, но я пришла раньше открытия — не спалось. После USJ вообще почти не спалось.
Старик уже был здесь.
Он сидел за стойкой, не на своём обычном месте у окна, а ближе к центру, будто хотел видеть всё помещение сразу. Перед ним стояла чашка чёрного кофе. Нетронутая. Газета лежала раскрытой, но он на неё не смотрел.
— Ты рано, — сказал он, не поднимая головы.
— Ты тоже, — ответила я, снимая куртку.
Он хмыкнул. Обычно на этом разговор заканчивался.
Я включила свет полностью, затем кофемашину. Привычные движения успокаивали. Шум пара заглушал мысли — почти.
Старик кашлянул. Один раз. Потом второй. Глухо, тяжело.
Я обернулась.
— Всё нормально?
— Да, — коротко ответил он. — Возраст.
Он сказал это так, будто возраст был мелкой неисправностью, а не предупреждением.
Я продолжила готовить зал. Расставила стулья, протёрла столы. Когда вернулась к стойке, заметила, что его рука дрожит. Не сильно — но заметно.
— Ты сегодня никуда не идёшь? — спросила я.
— Нет, — ответил он. — Побуду здесь.
Раньше он часто уходил. По делам. Иногда на полдня. После нападения на академию — почти не выходил. Словно кофейня стала для него якорем. Или укрытием.
Первые посетители зашли около семи. Обычные люди. Обычные разговоры.
«Слышал про школу?»
«Говорят, детей могли убить».
«Хорошо, что герои успели».
Я молчала. Работала.
Когда поток схлынул, я заметила, что старик так и не притронулся к кофе. Он сидел, опираясь локтем о стойку, и дышал тяжело. Слишком тяжело.
— Эй, — тихо сказала я. — Ты в порядке?
Он попытался ответить — и не смог.
Его лицо побледнело резко, будто кто-то выключил цвет. Рука соскользнула со стойки. Газета упала на пол.
— Чёрт… — выдохнул он, и это было последнее связное слово.
Он схватился за грудь.
Я успела поймать его, когда он начал заваливаться вперёд. Тело было неожиданно тяжёлым. Я опустила его на пол, придерживая голову.
— Слушай меня, — сказала я, хотя не знала, слышит ли он. — Дыши. Просто дыши.
Он не отвечал.
Сердце колотилось у меня в ушах. Не так, как на тренировках. Иначе. Холоднее.
Я вытащила телефон и вызвала скорую. Голос оператора был ровным, слишком спокойным.
— Подозрение на инфаркт, — сказала я. — Потеря сознания. Мужчина, пожилой.
Я опустилась рядом с ним, держа его за руку. Она была холодной и липкой от пота.
В голове мелькнула странная мысль:
Он всегда был здесь.
Каждый день. Всегда.
И вдруг — нет.
Скорая приехала быстро. Слишком быстро для моего ощущения времени. Белые халаты, команды, носилки. Меня оттеснили в сторону.
— Вы родственница? — спросили.
— Нет, — ответила я. — Я работаю здесь.
— Вы сделали всё правильно, — сказал врач, не глядя на меня. — Теперь ждите.
Двери закрылись. Машина уехала.
Кофейня осталась пустой.
Я стояла посреди зала, не зная, что делать дальше. Кофемашина тихо остывала. На полу всё ещё лежала газета. Заголовок был виден чётко:
«После нападения в USJ: общество требует безопасности».
Я подняла газету и сложила её. Аккуратно. Слишком аккуратно.
Старик всегда говорил, что мир не рушится сразу. Он трескается медленно.
Я впервые по-настоящему это поняла.
И впервые за долгое время мне стало страшно — не из-за злодеев, не из-за причуды.
А из-за тишины.
