Рубин

На улице все еще светит солнце и стоит жара, от которой я прячусь в спальне с включенным кондиционером. Лента в тик-токе ничего интересного не преподносит, отчего я откидываю телефон в сторону и закрываю лицо руками. Звонок Синьоры разрушает тишину, которая стояла минут десять. Недели на раздумья мне не дали. — Добрый вечер, Скарамучча. Как себя чувствуешь? Я прекрасно знаю, что все это она говорит ради формальности. Ей нужен мой ответ. Даже не просто ответ. А мое согласие. — Я помню, что давала тебе неделю на размышления, но так уж вышло, что твой ответ нужен прямо сейчас. Ванга это я. Хуже всего то, что если я скажу нет, ее это не остановит. Она всегда добивается своей цели, любым путем. Поэтому не вижу смысла протестовать. — Я согласен. — Я рада, что ты выбрал верное решение. Доброй ночи, Скарамучча. Опекун вешает трубку, прежде чем я успеваю что-либо ответить. Ну и хер с ней. Завтра будет день намного труднее. Завтра я уже не смогу прийти домой после универа и, свернувшись в калачик, уснуть и проснуться только следующим утром. Эх, а жаль. Пока еще не поздно продлить свои минуты безделья, я поднимаюсь с кровати и зашториваю окна. В комнате становится намного темнее, только экран ноутбука чуток подсвечивает покрывало. Плюхаюсь обратно на лежанку и выключаю кондиционер. В мыслях проскакивает идея выйти на улицу и погулять, но вспоминая какая там погода, хочется тупо скинуться с высотки, а не переться в жару за бог весть чем. И все же бездельничать не хочется. А если предложить Кадзухе снова встретиться? Можно было бы его разговорить, или хотя бы попытаться… Боже, какой я конченный. Нахуй приплетать первокурсника-то каждый раз, когда мне становится скучно? То самое серое вещество в моей черепушке, а может, вы уже перестанете мне напоминать об этом неразговорчивом юноше? Или это в напряг? И все же я беру телефон в руки и пишу Кадзухе. Хуету какую-то несу. А-ля «пойдем погуляем сегодня», но меня игнорируют. Даже не читают. Понятно, он занят. Тогда пусть потом не говорит, что я не хочу с ним общаться. Последняя идея как провести этот вечер очевидна — я иду спать. Прикол в том, что это лучшее решение проблемы. И я выбираю этот путь. Неудивительно даже. *** Я вижу горящий дом. Мне десять лет. Меня зовут Скарамучча. Мои родители… Где они? Где мои мама и папа? Подождите, чьи это крики? Ох, я же сейчас оглохну от них. Пожалуйста, хватит кричать. Пожалуйста… *** Пластмассовый паровозик разбивается на осколки, когда папа швыряет игрушку в стену. Мне страшно. Очень страшно. Он подходит ко мне и орет в лицо. Я не понимаю, о чем он говорит. Что такое водка? «Травка на улице прямо под ногами», — говорю я ему. Он злится еще сильнее. Мама приходит до того, как удар приходится по моей щеке. Она хватает папу за руку и уводит из комнаты. Потом я слышу крики. Закрываю уши руками в надежде, что больше не услышу их. *** Мама с новым синяком на лице. Сказала, что ударилась сильно об стол. Я ей конечно же поверил. Глупый. Глупый. ТЫ ТАКОЙ ГЛУПЫЙ. Мама сказала, что купит мне новый паровозик завтра. Только завтра для нее не наступило. *** Я стою на похоронах мамы. Гроб закрыли. Ее лицо… Оно неузнаваемо. Куча царапин и синяков. Папа стоит рядом со мной. От него неприятно пахнет. Но я терплю этот запах. Мне попросту ничего не остается делать. По щеке катится слеза. Я боюсь теперь, что следующим буду я. *** Спички — детям не игрушка. Это мне твердили с самого рождения, когда меня тянуло к этой вещице. Мне нравился огонь. Я мог вечно смотреть на костер или огонек в печке. Это было не просто тепло. Это было невероятно. И вот сейчас я смотрю на спящего отца и поджигаю сигарету. Кидаю ее на пол и убегаю из дома. Я не помню, куда бежал, но крики я слышал везде. Подошел ближе к своему бывшему месту жительства лишь когда шум затихает. Во дворе стоит пожарная машина и скорая. Дом дотлевал. Я даже не помню, где была моя комната. Смотрю на землю — а там черный закрытый пакет.