Аттестация

Это как минимум глупо. Перестань. Это день всех влюблённых. Он не обязан дарить тебе подарок. Оби-Ван раздражённо заворачивает коробку, в красную, упаковочную бумагу, одной рукой попутно нащупывая скотч в ящичке: бумага убегает из-под пальцев при малейшей возможности. Он находит ножницы и наконец-то кое-как заворачивает коробку. При этом, первая мысль, посещающая голову, подсказывает ему, что он идиот. Идиот, идиот, идиот! Причём, дело было не в самом факте подарка на день влюблённых своему ученику, а в том, что подарок, Энакин, наверняка не нужен. Он стал реже появляться на уроках, и Оби-Ван честно собирался с ним поговорить, только Энакин исчезал быстрее, чем появлялся: даже драк в коридоре, без него стало намного меньше. И ведь, мало того, сегодня он сам видел, как Энакин подарил маленькую открыточку Падме — за что она крепко его обняла. Это гораздо логичнее — у них небольшая разница в возрасте; Падме красива, нежна, и она, в конце концов, девушка. И Оби-Ван сам ждал, когда Энакин найдёт девушку. Может, тебе стоит поговорить с ним? Сказать, что отношения между учителем и учеником неприемлемы? Самая скептичная часть сознания, отрывается по полной: ну, давай, давай, продолжай потешаться. Оби-Ван устало выдыхает, когда в дверь класса раздаётся стук. Он мгновенно прячет коробку и устало говорит «войдите». Это Оуэн. Ему никогда не выглядеть так же свежо, как и брату, но сегодня, Ларс однозначно отличился. Тёмные круги под глазами, взъерошенные волосы и умоляющее немного поспать, выражение лица, придают Оуэну явное преимущество по шкале усталости. — Здравствуйте, мистер Кеноби. Вы не знаете, где мисс Амидала? «У брата спроси» — фыркает Оби-Ван, но вслух лишь вымученно улыбается. — Нет, мистер Ларс, сегодня я её не видел. Или предпочёл бы не видеть. — Спасибо, мистер Кеноби. Прошу прощения за беспокойство. И, подобно неуклюжему приведению, Оуэн выскользывает из класса. Оби-Ван прижимается лбом к столу. Всё, определённо, к лучшему. Его отношения с Энакином, переходили и без того непростительное понятие «любимый ученик». Никто не догадывается, никто ничего не говорит: всех лишь, как всегда, раздражает то, как Оби-Ван заступается за Скайуокера, мягко переводя тему или предлагая одуматься. Иногда, Оби-Ван боится, потому что после Рождества, их отношения перешагнули за дружеские очень далеко, но он настолько испугался их обозначить и настолько страшиться до сих пор, что просто кусает губу каждый раз, стоит ему задуматься об этом. Он уверен, что Винду уже о чём-то догадывается: в редкие минуты, когда они одни оставались в учительской, в его глазах читается явный укор. Но Винду, конечно, ничего не говорит. И слава богу. Это к лучшему, определённо к лучшему, Оби-Ван, поэтому, затолкай свою не-ревность поглубже и займись уже своей жизнью. Он быстро надевает куртку, оборачиваясь на учительский стол, и, немного колебаясь, принимает решение не брать с собой подарок. *** Оби-Ван злится на себя и на свой скептицизм, который не появлялся раньше и не был слышен, пока Энакин был рядом. Оби-Ван хмурится, когда открывает дверь ключом, потому что нет, он не должен ждать, что Энакин приготовил ему дома очередной сюрприз, как на Рождество. Но он всё равно ждёт. И разочаровывается, когда заходит в пустую квартиру. По дому, может, и немного дел, но он старается чем-то себя занять, только бы не думать о пугающем хаосе, имя которому, он так боится дать. После небольшой уборки, Оби-Ван открывает холодильник и делает тесто для печенья, и, пробуя его, невольно улыбается тому, что это любимое печенье Энакина, которое он также пробовал пальцем, невинно хлопая глазами и говоря, как это вкусно. Он работает в кофейне, и наверняка уже поменял своё мнение. И свой любимый вкус. Сидеть дома, даже не выносимее, чем в школе. Он нехотя проверяет сочинения, пока тесто превращается в печенье: но спустя долгий час, духовка наконец-то заканчивает. Наспех достав, Оби-Ван быстро одевается и выходит на прогулку. Где всё ещё более отвратительно. Парочки везде, парочки повсюду, их даже больше, чем обычно. Оби-Ван готов пустить себе пулю в лоб, лишь бы голос скептицизма, ненадолго перестал называть вещи своими именами. Ноги несут его подальше от всего этого зрелища, и, конечно, абсолютно случайно приводят к кофейне, где работает Энакин. Оби-Ван нервно гладит волосы, думая о том, какой он идиот. Вся эта ситуация его убивает, он чувствует себя последним кретином и просто ужасным человеком. Расслабься, Оби-Ван, ему ведь уже совсем скоро восемнадцать… Он хочет развернуться и уйти, но вид улыбающегося Эни, в фартуке поверх его, Оби-Вана, толстого свитера, заставляет потерянно смотреть в стекло. В какой-то момент Энакин поворачивается и замечает его. И улыбается шире. Так, как только ему. Сердцебиение учащается, Оби-Ван его слышит, но голос скептицизма ничего не говорит. Впрочем, может, Оби-Ван его просто не слышит. Энакин смотрит на часы и показывает ему на пальцах тройку, а затем, загибает ещё один палец. И улыбается ещё ярче. И Оби-Ван не понимает, как это возможно. Когда Энакин загибет последний палец, то в один момент снимает с себя фартук, забегает на кухню, забирает оттуда какую-то коробку, после чего быстро надевает куртку и кричит сменившей его ворчунье, что-то вроде: «я тоже тебя люблю». Радостный, Энакин улыбается Оби-Вану и поднимает коробку на уровне его глаз. — Твой любимый чизкейк. Сказали что вычтут из зарплаты. Подумаешь! Будто там есть, из чего вычитать… Оби-Ван качает головой и надеется, что Энакин не заметил его идиотской улыбки. — Не стоило, Энакин, правда. В конце концов, тебе нужно откладывать… — Пойдём к тебе! Я ужасно замёрз. Оби-Ван кивает и чувствует себя немного растерянно, словно у них всё как прежде, и Энакин не пропадал несколько дней не пойми где. И не пойми с кем. Энакин рассказывает об их семейном ужине, и том, что у Клигга просто отвратительный вкус. Скайуокер и сам не против романтических комедий, но то, что Ларс хочет понастольгировать по чёрно-белому детству, почти каждый вечер — это полный отстой. Оби-Ван смеётся, хотя на языке, вертится не дающий покоя вопрос. Но он не задаст его, потому что он не идиот. Не полнейший. Когда они заходят к нему в дом, Энакин буквально влетает на кухню, жадно хватаясь за любимое печенье. Оби-Ван не может не улыбнуться. Как и не сделать замечание. — Ты-то хоть руки помыл? Энакин с набитым ртом кивает, после чего, Оби-Ван слышит звук открывающегося крана. Энакин неисправим. Скайуокер ставит чай и приносит чашки, и мысль о том, как свободно Энакин чувствует себя у него дома, Оби-Вана радует. Даже слишком. И на этот раз, Энакин заметил его идиотскую улыбку. — Всё в порядке? Оби-Ван наверняка краснеет, но качает головой и опускает взгляд. Когда Энакин приносит чайник, а затем и торт, он задумчиво смотрит на Оби-Вана, который нервно кусает ложку, словно ругая себя за что-то. Оби-Ван, в свою очередь, умоляет себя не ляпнуть какую-нибудь глупость. — Энакин? Он улыбается. И, как всегда, чертовски красиво. — Почему ты пропускаешь мои занятия? Оби-Ван чувствует в себе бурю, но сделать ничего не может. Он злится, потому что голос был слишком строг и сух, словно они сидят в кабинете директора. А он этого не хотел, и в то же время хотел, и по тысяче причин. Хочет дать знать, что ему это не нравится, что субординация должна сохраняться, и что он ревнует; но если Энакина это не устраивает, то хочется развязать этот узел как можно скорее, потому что так тоже нельзя. Энакин улыбается его беспокойным глазам. — Простите, учитель. Я был с мисс Падме, это было весьма срочно. Оби-Ван раздражённо фыркает. — И что за срочность, позволь спросить? Старый, ревнивый идиот. Оби-Ван смущённо отводит глаза и немного краснеет. Энакин, определённо, всё понял: он улыбнулся, и, насколько это возможно, потянулся к Оби-Вану через стол. — Мы занимались. Ему наверняка просто нравится испытывать его. Оби-Ван на это не купится. — И чем же? Уроками пикапа? Или купится. — Нет, учитель, французским. Оби-Ван резко переводит на Энакина взгляд. — Французским? Энакин засмеялся. — На самом деле, мама мисс Падме француженка, и сама она закончила университет в Париже. Вы представляете? В Париже! И что она здесь потеряла… Энакин неловко прочистил горло, когда Оби-Ван, сдвинув брови, словно напомнил ему, что закончил Гарвард. — Ну, суть в том, что она подтягивает меня по французскому, пока я не буду готов к определённым курсам, которые прикреплены к университету, а потом… — Энакин, подожди… Оби-Ван проводит ладонью по лицу, с лёгкой улыбкой обнаружив, что другая рука, под ладонью Энакина. Что же, с Падме всё ясно, только… — Энакин, зачем тебе Франция? Он устало выдыхает, и смотри куда-то вглубь Оби-Вана. — Я устал от Америки. Пыль, серость, скука. «Энакин, не делай то, и это тоже не делай». «Ты нам не нравишься, Скайуокер, слишком ты активный для нашего гадюшника», «Прости, Энакин, но нам с тобой неинтересно, мы слишком умные или лицемерные для тебя»… Оби-Ван осторожно кладёт свою руку поверх его. И это ничего не значит. — «Прости, Энакин, у нас демократия, поэтому рот тебе лишний раз открывать не стоит, а ещё у нас тут ничего не стоящие стереотипы, ограничение, и полное отсутствие жизни: даже бездомные кошки здесь, уже со скуки все передохли, не говоря о несчастных растениях…». Энакин говорит серьёзно, что убеждает Оби-Вана: с Падме, у Энакина точно ничего нет. Но намерение убежать, не то что из города, а из страны, неожиданно пропускает в сердце ток. Что будет с ним, когда Энакин улетит? — …Я, кстати, удивился, когда Оуэн меня поддержал, поэтому, Падме выделит нам час, чтобы мы занимались с ним вместе… Ах-ах-а, выкуси, Луминара, старая грымза, твой американский французский, старше моего отчима!.. Энакин прервался, заметив, что на лице Оби-Вана застыло именно это выражение. — Хей, всё не так плохо. Я скоро перестану прогуливать уроки, обещаю… К тому же, мне кажется, я владею французским куда лучше английского… Он поцеловал Оби-Вана, языком сплетаясь с его. Активно, живо, страстно… Оби-Вану этого не хватало: энергии, ощущений, неожиданных поцелуев, после которых они снова сделают вид, что ничего не происходит. И Оби-Вану всегда будет этого не хватать. Сейчас он уязвим. А когда Энакин улетит, то легче будет умереть, чем жить дальше. Когда им необходим воздух, Оби-Ван, впитывая в себя каждую его веснушку, спрашивает: — Ты… Всё оставишь? Энакин снова целует его, жадно, страстно, словно в награду за заданный вопрос. — Вообще, настроился я серьёзно. И Оуэн с решениями не шутит. Маме с Клиггом, хотим сделать визу по приезде, так двоим сразу легче будет… А ещё, у Падме есть подруга в посольстве. Она точно распишет, что нужно для получения визы, и я уверен, что хороший учитель английского обязательно найдёт своё место во Франции… Энакин говорит легко, но у него есть решение, он об этом думал. И поэтому, Оби-Ван сейчас совсем не думает. Он целует Энакина, совсем не по-французски, но первый, сам, сладко тянет его губу и не хочет с ним расставаться ни на секунду… — Оби-Ван… Энакин отрывается и притворно-сочувственно улыбается. — Беда у тебя с французским… Оби-Ван смеётся, но когда Энакин достаёт из рюкзака две толстые книги по французскому, становится не до смеха. — Поэтому, пока мы поучим его вместе, а потом пройдёшь курсы и будешь учителем французского… У Энакина всё просто. Но очень весело. С ним можно даже русский выучить. И Оби-Ван снова улыбается, как идиот. — Что? Не переживай, в конце каждого урока будет практика. — он подмигивает и погружается в конспекты, что-то выделяя. Оби-Ван встаёт, что бы найти пустую тетрадь. И не перестаёт идиотски улыбаться.