Сказки дедушки Хабибуллы

Коротки летние ночи, а дни, проведённые в труде, в игре ли, и того короче. Минуты пролетают как сквозь худое решето, тик да так, глядишь, час отстукали. Тут уж не до сказок. Это только Сирси с Васирси могут позволить себе проболтаться на озере за ловлей лягушат, либо в малиннике, от пуза наедаясь ягодами, и день потратить зазря. Ребятам необходимо всюду успеть: дедушке подсобить, родителям помочь, поиграть тоже надо. Казалось, давно ли, растирая кулаками осоловелые ото сна глаза, они спешили к роднику умываться, а после лакомились колбасой с чуреком, запивая завтрак сваренным Чегери кофе, как — здравствуйте-пожалуйста! — вечер на подходе. Вчерашняя компания в прежнем составе собралась в шалаше, приготовившись слушать продолжение дедушкиной истории. Настал тот самый сокровенный для всякого рассказчика миг, когда слушатели умолкли в предвкушении, заранее боясь пропустить хоть слово. Впрочем, сначала им пришлось прослушать песню Нуцала. Волк, если обратить внимание, всегда выл по-разному, когда заунывно, когда торжественно, бахвалясь перед обиженными им аульчанами, но всегда обстоятельно, вываливая всё накопившееся на душе. Голос его на сей раз был каким-то надтреснутым: Нуцал оплакивал неудачную охоту. Сегодня он вновь напал на колхозное стадо, сцепился с пастушьими псами, кое-как вырвался, а намеченного к похищению телёнка не унёс. Случались у него время от времени подобные досадные промахи. Кират, щипавший траву под яблонями, на всякий случай перешёл поближе к тополям, под защиту дедушки. Кровожадный Нуцал давно грозился зарезать ослика, зная, что без помощника дедушка всё равно что без ног. — Луна мнится ему копчёным окороком и он умоляет лакомый кусок свалиться с неба ему в пасть. Он всегда так поёт на пустое брюхо, — усмехнувшись, пояснил Хабибулла. — И поделом ему. Дедушка, расскажи скорей, удалось ли бедняку Хабибулле спастись от злого хана, — напомнил Нури. — Всё узнаем. Что ж, слушайте внимательно, имеющие уши, чтоб не говорить потом, что вы не слышали. *** Житья не стало семье Хабибуллы из-за жестокого Нуцала, хоть из аула беги. Нужда и прежде частенько гостила в убогой сакле, а ныне и вовсе в ней поселилась. Не слышно смеха, умолкли весёлые песни. Только отдохнёт Хабибулла после утомительной дороги, залечит сбитые ноги, примется поправлять пошатнувшееся в его отсутствие хозяйство, как опять нуцальский нукер стоит на пороге. Жена уж знает, чем дело кончится, заранее причитает: — О Аллах! Что за напасть на наши головы? Когда же оставит нас в покое Нуцал-хан? Когда насытится его бездонная утроба? Слушает Хабибулла, тяжко у него на душе. Опять на много недель расставаться с семьёй, тащиться в дальние края. Да делать нечего, приказ Нуцала — закон. Хабибулла покорно взваливал на плечи хурджин, брал посох и следовал за нукером во дворец. Нуцал уж поджидает его — нога на ногу, губы кусает, словно растерзать бедняка готовится. Рядом крутится рыжий Макру, ухмыляется, поглядывая на Хабибуллу, что-то нашёптывает на ухо Нуцалу. Макру своя выгода: получит он щедрую награду от повелителя, если сгинет смутьян. Нуцал заводил привычно: — Готов? Отлично. Ступай в Бухару за персиками, сыновья мои по ним соскучились. Да смотри, принеси самых сладких и не вздумай перехитрить меня, иначе сгною в темнице. Иногда, для разнообразия, отправлял в Багдад, в Хиву, в Ходжент — куда заблагорассудится. Нукеры провожают Хабибуллу до окраины Хунзаха, чтоб, значит, без хитростей. Скалятся нукеры, подшучивают над путником, им весело. А у Хабибуллы камень на душе. До Бухары неблизко, до Багдада далеко, пока сбегаешь туда-сюда! Он вновь и вновь одолевал трудную дорогу, не одну пару чарыков сносил, не один посох разбил, много разных людей встречал, море видел, пески, чужие горы — если все приключения вспоминать, это можно с утра до вечера рассказывать. Но всегда возвращался Хабибулла, всегда плечи его оттягивал хурджин, доверху наполненный спелыми персиками. У Макру скулы сводило, словно нечаянно хватнул целиком лимон. Нуцал притворялся довольным, сам же бросал коротко: — Принёс? Давай сюда! Ни тебе награды, ни уж, тем паче, вопросов. Да измученный Хабибулла не ожидал от повелителя ничего, ему бы поскорей покинуть дворец, до дома добраться, дать отдых гудящим ногам. Детишкам своим он не смел даже показать лакомые персики, не то что угостить. Всё доставалось нуцальской родне. Хабибулла знать не знал, что, как только затворялись за ним двери тронного зала, между повелителем и Макру начинался спор. — Ну и? Опять он вернулся, подлец, — фырчит Нуцал, не уточняя, кто подлец, Хабибулла или Макру. — Не действует твоё средство, а другого предложить не можешь! Видно, даром ты носишь своё имя, пора гнать тебя плетьми из Хунзаха, шакалий ты сын! Макру морщится, юлит, кланяется, пытаясь оправдаться. — Нет, нет, нет, повелитель! Моё средство верное, другого способа нет. Наберись терпения, о Нуцал, ты сам видел, от негодяя кожа да кости остались. Дорога отняла у него все силы, если ещё погонять его, то он помрёт. — Так уж помрёт! Да он здоровей вола! Видал, какие у него широкие плечи? — Непременно надорвётся, лопнет у него сердечная жила, — обещает лукавый советник, а сам думает о повелителе: «Надоел ты мне хуже горькой редьки!» Наспорившись вдоволь, Нуцал и Макру приходили к соглашению. Стало быть, вновь предстояло Хабибулле путешествие. Миновало несколько лет. И вот в очередной раз поплёлся бедняк исполнять ханский приказ. Шёл он, шёл, утомился, пот по спине градом льётся. Дай-ка, думает, вздремну, пережду жару. Хабибулла свернул с дороги, разулся, прислонил посох к скале, сам в её тени вытянулся, бешмет под голову вместо подушки подложил. Только веки сомкнул, как почувствовал — кто-то за плечо его трясёт. Смотрит — стоит над ним Юхаран, по-прежнему солидный, и усы всё такие же пышные. Поприветствовал Юхаран путника, головой покачал и пробасил: — Наслышан я, почтенный, о твоих невзгодах. Знай, просто так не уймётся Нуцал, коли вцепился в тебя. А ты вот что сделай: отыщи у подножия горы Нуратау дерево с белыми персиками, сорви их, отдай Нуцалу. Уж ими-то он наестся досыта! Сказал так и исчез. Хабибулла поднялся, головой повертел и понял, что Юхаран только привиделся во сне, но совет сказочника крепко держал в уме и решил последовать ему, будь что будет. Со стен Бухары, если смотреть на север, видна вершина Нуратау, значит, туда Хабибулле и надо. Август на дворе, самая пора фруктам созреть. Бродил-бродил он у подножия той горы, совсем отчаялся: камни всюду, меж ними пробиваются кустарники, кой-какие деревья, но персика нет как нет. Не обманул ли Юхаран? — Видно, придётся уйти отсюда с пустыми руками, — грустно подумал Хабибулла, — ещё вон за тот выступ загляну и будет, понапрасну кружить мне недосуг. Повернул он за выступ и обомлел. Стоит перед ним белый персик, весь усыпан спелыми плодами, ветки сгибаются до земли, вот-вот подломятся. Обрадовался бедняк, поблагодарил мудрого Юхарана, принялся обрывать персики, да складывать в хурджин. Доверху наполнил. Дерево расправило ветви и, как почудилось Хабибулле, с облегчением простонало. Лёгкой показалась страннику ноша, обратная дорога как будто короче сделалась. Хабибулла с поклоном преподнёс Нуцалу набитый персиками хурджин. Нуцал мрачнее грозовой тучи, поглядывал искоса то на хурджин, то на бедняка — прикидывал, много ли тому осталось. Белые персики удивили его, он никогда таких не видел и едва не снизошёл до расспросов, еле-еле сдержался. Потом с досадой взял персик, съел, а косточку сплюнул на пол, та же подкатилась к ногам Хабибуллы. Затем Нуцал, глумясь над недругом, слопал второй персик, третий. Выплюнутые им косточки сами собою покатились вслед за первой. Хабибулла стоял перед повелителем, не смея шелохнуться, косточки лежали у ног. — Подними нас, добрый человек, не бойся! — раздался тоненький голосок. Хабибулла вздрогнул от неожиданности. Неужели все слышали то же, что и он? Но нет, Нуцал, Макру и нукеры, несшие караул, ухом не повели. А неизвестный уж в три голоса пищит: — Подними же нас, о Хабибулла! Смекнул бедняк: то персиковые косточки зовут. Неохота им, значит, пропадать. Решился он, нагнулся, будто б затем, чтоб завязать чарыки, а сам подхватил косточки, зажал в кулаке. А дальше куда? Не стоять же так истуканом. Хабибулла украдкой спрятал косточки под язык. Никто внимания не обратил, чего это там копошится голодранец, один Хар-Кар, сидя на плече Нуцала, проскрипел: — Он что-то поднял с пола, повелитель! Обмер Хабибулла: он понял карканье ворона. Теперь он знал тайну Нуцала, узнал, как удаётся повелителю ведать всё обо всех. Несдобровать теперь: Нуцал в порошок его сотрёт за проникновение в такой секрет! Обвинит в колдовстве и сожжёт на Талта, пепел развеет по ветру. Или в яме сгноит за воровство. Нуцал подал нукерам знак — мол, обыщите. Те мигом окружили бедняка, охлопали всё тело, папаху распороли, вывернули карманы бешмета, заставили разуться, в уши из усердия заглянули, велели раскрыть рот, а вот под язык посмотреть не догадались. — Гол, как ветка зимой! Нет ничего! — с сожалением отрапортовал Харахур. Сам от злости зубами скрежещет. Его воля — живьём бы проглотил несчастного, не выясняя вины. Хабибулла стоял ни жив, ни мёртв. — Отпустить! — скривился Нуцал и согнал ворона с плеча. Это значило, что он недоволен крылатым слугой. Нахохлился обиженный Хар-Кар: зоркие глаза не подводили его ни разу. Хабибулла определённо что-то скрывает, глупые нукеры просто не знали, где искать, а ворон из-за них попал под горячую руку. Ничего, когда-нибудь он поквитается с хитрецом! Захлопнулись за спиной ворота, обитые листами меди. Хабибулла, отойдя подальше от дворца, убедился, что за ним не следят и вынул косточки изо рта. Продолговатые, испещрённые бороздками, они спокойно лежали на ладони. — Что же с вами дальше делать? — спросил он у косточек, как у живых. — Расколоть разве да отдать ядра голодным детишкам? Столь расточительно обходиться с говорящими косточками, честно говоря, ему не хотелось. Писклявый голос резонно возразил: — Еды-то с нас на один зуб! Помни, о Хабибулла, из косточки вырастает дерево, от дерева — целый сад! Посади нас в землю возле своей сакли и тебе не придётся впредь ходить в чужие края. — Разумный совет, — согласился Хабибулла. Строго-настрого наказав жене и детям молчать, он посадил чудесные косточки на земляной террасе перед саклей — отныне у него тоже была тайна, которую он оберегал. Тем временем Нуцал то ли решил найти другой способ избавиться от смутьяна, то ли не поделил чего с соседним ханством, завязав войну, но некоторое время не посылал он нукера в нищую саклю. Пользуясь передышкой, бедняк до зимы поливал землю, в которой лежали косточки. Весной проклюнулись из них крохотные ростки и устремились к солнцу. Не по дням, а по часам крепли молодые деревца, восхищая Хабибуллу. Хар-Кар прилетал к сакле, тайком наблюдая, как новоявленный садовод поливает саженцы, беседует с ними, рыхлит землю. Но, опасаясь попасть впросак, коварный ворон пока ничего не докладывал Нуцалу, выжидая от деревьев первого урожая. На третий год, в апреле, деревья все разом, будто сговорившись, брызнули розоватыми цветами. Замлело от восторга сердце Хабибуллы. Будь он поэтом, воспел бы в стихах открывшуюся взору красоту, да вот беда, стихов слагать он не умел. Радовались жена с детишками: не надо Хабибулле покидать дом, жизнь налаживалась. Радовался и Хар-Кар: недолго осталось ждать возможности выслужиться перед Нуцал-ханом. Скоро отцвели персики, сбросили наземь лепестки. На месте цветов завязались плоды. Поначалу ничем они не отличались от тех персиков, что росли в Хунзахе и в окрестностях, но, по мере того, как наливалась соком мякоть плодов, стало очевидно, что подобного сорта здесь прежде не водилось. Довольный Хабибулла без устали поливал деревья: известно, чем больше воды, тем сочнее плоды. К августу отяжелели персики, поспели. Сколько ни румянило солнце их бока, так и остались они бледно-жёлтыми. — Ишь, словно золотые, — заметил сосед-сапожник, заглянувший в гости. — Как бы не вышло от них беды. Нашему брату, сам понимаешь, богатство не положено. Вот я тебе расскажу, какой странный сон нынче видел. Починял это я ичиги, да нечаянно носом заклевал, прямо с шилом в руках. И, чую, является мне пророк. — Пророк? — Ну. Показывает мне решето. Смотрю: дырки-то в нём все разные, какая пошире, какая поуже. Этак, говорю, вся мука из него понапрасну просыплется. А пророк отвечает: «Это всё судьбы человеческие. Чем шире дыра, тем богаче судьба». — Спросил ты у него, где твоя судьба? — Спросил, — удручённо вздохнул сапожник. — Показал мне пророк еле заметную дырку. Обидно мне сделалось, что судьба моя такая неказистая. Нельзя ли, спрашиваю, расширить её? «Попробуй», — улыбнулся пророк. Я ткнул шилом в решето, да как заору! Шило-то у меня в ноге торчит! — Да, несправедливо устроен мир, — нахмурился Хабибулла. — К добру ли, сосед, твой сон? Сапожник, прихрамывая, побрёл со двора. Хабибулла, с сомнением посмотрев на деревья, постановил не искушать судьбу и назавтра снять урожай. *** Хабибулла замолчал, выглянул из шалаша, подставив лицо прохладному дуновению ветра. Долго сидел так, углубившись в воспоминания о далёком, укрытом за такой прорвой лет, что дух захватывало. Когда ребята решили, что больше рассказчик сегодня не заговорит, Хабибулла подался внутрь и задвинул полог. — Хороша была та ночь, прямо как сегодняшняя. Лучше всего в такую ночь растянуться на сене, слушать кузнечиков, смотреть на звёзды и не думать о беде. Откуда, кажется, ждать несчастья? А оно рядом таится, стережёт, чтоб вцепиться в человека острыми когтями. Давайте не будем омрачать грядущий сон рассказом о нём. Про него я вам в другой раз поведаю.