Сказки дедушки Хабибуллы

Страшную, мучительную ночь перенёс Нуцал. Уже Хабибулла, забравшись в шалаш, досматривал десятый сон, а волк так и лежал, распластав лапы, тараща глаза в темноту. Неясные шорохи по траве заставляли его вздрагивать в ожидании. Вдруг старый друг Харахур подоспел на выручку? Или в Макру пробудилась совесть? Но не было давно в Долине Садов ни слуху, ни духу о Харахуре, задал он стрекача, когда началась вся эта возня на болоте. Говорят, до сих пор бежит. Да и у Макру отроду нет никакой совести. Остатний кусок со стола бедняка стянет Макру и не поморщится. Наставник у него хороший был. Сборщики податей с ведома Нуцала всё до последнего зерна иной раз из амбаров выскребали. Как-то явились к Нуцалу просители, слёзно умоляя хоть немного снизить подати, он велел нукерам взашей гнать бедняков из дворца, чтоб дорогу сюда забыли. И с женой Хабибуллы, в общем-то, тоже нехорошо получилось. Волк тихонько стонал сквозь зубы: громко стонать он боялся, чтоб не разбудить старика. Хуже ему, пожалуй, пришлось только в первую ночь после превращения, когда он осознал, что навсегда останется диким зверем и едва не потерял рассудок от горя. Он молил тогда небо о скорой смерти, потому что лучше умереть, чем влачить такой позор. Собственные сыновья не признали его. Красавица Дарижа с шёлковыми косами и шеей тонкой, как горлышко римского* кувшина, к ногам которой он бросил бы все сокровища, какими владел, отвергла его. Но даже тогда всё было просто и ясно: вот ханский дворец, куда дороги нет, а вот волчья тропа, вот твой враг — врага убей. А что теперь? Что делать, если враг пленил, но он же и накормил? Покалеченная лапа напоминала о себе пульсирующей болью, но ещё больнее на сердце Нуцала. Его словно разрывали пополам. Не мог Нуцал в одночасье забыть всё то, что перенёс из-за Хабибуллы, но в то же время великодушие старика потрясло его до глубины души, задело там какие-то неведомые струны, и они пели, никак не унимаясь. Нуцал понимал теперь, отчего люди тянутся к Хабибулле. Только перед рассветом волк забылся дрёмой, но, едва заворочался старик, откинув полог, как он тоже пробудился и вздёрнул голову. Звякнула цепь. — Я-то привычный в самую рань вставать, а ты зачем вскочил? Спал бы, — потянулся Хабибулла. Нуцал промолчал. — Или думы покоя не дают? Ну, дай лапу посмотрю. Нуцал заметил, что на сей раз враг подошёл к нему без деревяшки, кремнёвку по неосторожности оставил в шалаше. Зря он так, Нуцал не тот зверь, к которому можно подходить безоружным: так хватнёт за руку, что кость хрустнет. Однако Нуцал догадался, что вовсе не беспечность руководит Хабибуллой. Проверяет старик, как поведёт себя волк. Ну что ж, Нуцал согласился ещё подождать, он много лет ждал. Глупо, в конце концов, кусать лечащую руку, и кусаться Нуцал не будет, пока не заживёт рана, а тогда… Нуцал не успел представить, что тогда, поскольку старик размотал повязку и стал осматривать лапу. Волк прикусил губу и лежал смирно, покуда старик по новой промывал рану, накладывал пахнущую травами мазь и накручивал чистые бинты. Было неприятно, но в целом терпимо. Когда Хабибулла покончил с врачеванием, Нуцал осторожно вытянул ногу и потрогал носом бинты, втянул ноздрями травяные запахи. — Ничего, кость цела, рана чистая, — Нуцал и сам чуял, что чистая, он знал, каково бывает, когда запустишь, не залижешь как следует болячку и она загноится, — скоро затянется. Опять побежишь на всех четырёх, — обнадёжил Хабибулла. — И тогда ты отдашь меня твоему кунаку-укротителю? — сквозь зубы спросил Нуцал, в первый раз за сегодня подав голос. — А ты хочешь, что ли, к укротителю? — Хабибулла посмотрел прямо в волчьи глаза. Нуцал не успел сразу отвести взгляд, а потом было уже глупо прятаться, поэтому пришлось в ответ тоже пялиться на старика. — Такие, как ты, под чужую дудку не пляшут. Такой ответ не значил ни да, ни нет. Нуцал решил на всякий случай Али-Бабу впредь не затрагивать. Может, от колдуна удастся сбежать, а вот из клетки бродячего цирка вырваться будет не так просто. Да только куда бежать? Кому нужен на воле всеми проклятый одинокий волк? — Где ты успел всему научиться? — переменил тему Нуцал. — Мне вот придворные алимы открывали свет познания, сотник обучал владению оружием. А ты? Землю пахать — понятно, а ремесло воина, лекаря, гончара и прочее где ты постиг? — Жизнь заставила, Нуцал, — улыбнулся старик. Ему даже не верилось, что он просто так, запросто, беседует со злейшим врагом. — Жизнь, она всякому научит, с нужными людьми сведёт, лишь не зевай, перенимай знания. Утренняя серость понемногу редела. Край неба обозначился ярко-оранжевым. Старик встрепенулся, отвязал от тополя приковывавшую Нуцала цепь. — Идём, что покажу! — таинственно позвал он. Нуцал в недоумении склонил остроухую голову, но всё-таки поднялся и поплёлся рядом с Хабибуллой по схваченной росой траве, держась возле правой ноги старика. Пасть его была свободна, а нога совсем рядом, и Нуцал отвернулся от соблазна, позволяя вести себя дальше по саду. Цепь всё равно намотана на запястье старика, разом не улизнуть. В этой части владений Хабибуллы деревья росли разных видов и разных возрастов — очевидно, насадили их в разное время разные люди. На каждом дереве висела деревянная табличка. Мимоходом Нуцал разобрал: «Посажена мальчиком Пенчо из Болгарии» — и год нынешний. Дальше шли «Зиой из города Хайфона во Вьетнаме», «Мизгур с острова Цейлон», «Халима из Багдада» — тут Нуцал невольно вздрогнул и читать от греха перестал. Он догадался, что идут они по так называемому Саду Дружбы. Такой обычай завёл Хабибулла, чтоб каждый гость Долины, — а гости со всего света сюда приезжали, — на память о себе сажал дерево. На табличках, конечно, обозначено, кто и когда воткнул в землю саженец. Где-то тут, стало быть, произрастает и дерево Али-Бабы. Они прошли насквозь через сад. Хабибулла толкнул калитку, прятавшуюся за пышным кустом жасмина, и старик с волком оказались за изгородью. Неподалёку в дымке пара грохотал Варачан. Прямо впереди виднелся зубчатый синий хребет Аждаха-горы. — Посмотри туда! — Хабибулла указал вверх, на восток. Нуцал проследил за направлением его руки и увидел такое, что и про плен, и про лапу, и про возможность сбежать — про всё забыл. Из-за Верблюжьего горба медленно и торжественно поднимался край солнечного диска, распуская сквозь облака снопы лучей. Каждая росинка, каждая капля воды, пронзённая ими, засветилась крохотным огоньком, словно в ней застрял кусочек восходящего солнца. Еле слышно шелестела листва. Где-то в саду сорвалось с ветки яблоко и со стуком шлёпнулось оземь. А солнце ползло всё выше, выше, уже всё небо налилось янтарной желтизной. Вершины гор окрасились в алое. Затаил дыхание завороженный Нуцал. За долгую, страшную свою жизнь он никогда не видал подобной красоты, а если и видел, то не обращал внимания, не замечал, как нечто скучное, повседневное, до чего ему дела нет. А оно вон, оказывается, как… Воздух до того чист, что его хотелось попробовать на вкус, пить его, как воду, чтоб растворились без остатка все горести и отмылась добела душа. Но можно ли отмыть чёрную, как кусок древесного угля, душу Нуцала? Отметины совершённых преступлений въелись в неё навеки. Другое дело — Хабибулла. От его бешмета всегда пахло уютно и приятно — землёй, хлебом, дымом костра. Он кормил птиц с руки и находил красоту в самых обыденных вещах. А ещё он умел прощать даже то, чего спускать никому не следовало. — Рассвет непременно должен увидеть каждый гость Долины Садов, — тихо сказал Хабибулла. Нуцал дёрнул ухом при слове «гость». — Ну, пойдём обратно, надо завтрак готовить, да вот подпорки для груш соорудить, а то, боюсь, ветки обломятся, не выдержат. Синичник тут ещё я новый сколотил, поглядим, куда его пристроить. Так и говорил, мол надо, поглядим, словно на двоих работу затеял, а не для себя одного, или забыл, кто к нему примотан с той стороны цепи. Присмиревший Нуцал не поправлял старика. Кое-что вертелось у него на языке, что он пока Хабибулле открыть не осмеливался, но, может, когда-нибудь скажет обязательно, а чтоб не выпустить ненароком тот секрет до срока, благоразумней вообще помалкивать. *То есть турецкого. Европейская Турция у горцев носила название Руми.