Безмолвие кленового листа

      Несмотря на слова Горо, как прежде ничего быть уже не может.       На этот раз удержаться стараются они оба. Но разве можно вернуться к «только дружбе», познав такую близость и так ее оборвав?       Горо старается не показывать, что ему больно, что он измучен, что он любит Кадзуху и уж тем более — что эта любовь ранит его. Генерал все так же шутит вечерами у лагерного костра, все так же ночами зовет друга сыграть партию-другую в кой-кой под солдатские песни, все так же разделяет с ним сакэ и незамысловатый ужин, но нельзя не заметить, что после того вечера он стал держаться от ронина на расстоянии.       Кадзуха старается скрывать растерянность и сожаления тоже. Он приглашает Горо на охоту, просит его оценить новые хокку, рассказывает о Ли Юэ… Делает все, чтобы не упустить хрупкую нить их связи. Пытается доказать, что любит Горо, что не хочет его терять, что нуждается в нем. Но из раза в раз замечает, как пропасть между ними растет.       Самый важный ее признак — Горо больше не касается его. Раньше генерал постоянно тянулся обниматься, хватал за локти и запястья, тащил за собой, пытался быть рядом каждую минуту новой встречи. А теперь, когда рука его невольно тянется к Кадзухе, даже если для того, чтобы просто хлопнуть по плечу, генерал отдергивает себя. И взгляд у него при этом становится настолько затравленный, что Кадзухе самому хочется схватить его за запястье и положить тонкую ладонь на плечо. Просто чтобы он понял, что дорог ронину. Что память о Томо не отменяет чувств к нему.       Но Кадзуха сдерживается. И тоже раз за разом отводит взгляд, не решаясь начать мучительный разговор о чувствах, проблемах и неспособности забыть. Стоило бы, да как выразить что-то настолько сложное — любовь сразу к двум людям, один из которых к тому же давно мертв?       Их отношения повисают на грани между дружбой и недолюбовью. Это похоже на пытку. Ночами Кадзуха вновь не спит, кутаясь в футон в поисках тепла. Без Горо мучительно холодно. Невыносимо одиноко. Напряжения столько, что глаза отказываются смыкаться, а мысли без конца беспокойно вертятся в голове, словно пытаясь свести его с ума. А когда сознание все же погружается в сон, к ронину приходит Томо. Как обычно молчаливый и теперь — тоже держащийся на расстоянии. Юноша гонит его прочь, но старый друг только грустно улыбается и указывает на него. Мол, дело-то в тебе, а не во мне. И всегда, всегда прав — дело только в нем, в Кадзухе, и ни в ком более.       Повстанческое движение вырывает победу за победой, а Кадзуха чувствует, что становится все тоньше, все бледнее, все меньше. Словно еще немного — и он совсем исчезнет.       Замечает это и Горо. Ронин начинает все чаще обнаруживать у себя в палатке дополнительные порции еды, причем приготовленные отнюдь не солдатами и лагерными поварами. Иногда это его любимая рыба, вяленная на углях. Такая, какую приготовить может только Горо, — всегда слишком соленая, зачем-то сдобренная соевым соусом, но одуряюще пахнущая сосновой смолой и до невозможности вкусная. Иногда что-то ещё, не менее странное, но приготовленное с такими любовью и заботой, какие мало кто в этом мире может дать.       Он ест, а после еще долго сидит над пустой тарелкой, жадно глотая воздух в попытках совладать с рвущимися наружу всхлипами.       Знает — надо поговорить. А поговорить, собственно, и не о чем.       Томо не уходит. Горо удаляется все дальше. Кадзуха хочет удержать одного, но никак не может забыть второго. Замкнутый круг похож на цепь, обвивающую его шею и сжимающуюся все сильнее и сильнее. И либо он эту цепь развернет, либо она все же его задушит. Другого не дано.       Кадзуха пытается. Уже через неделю пустота на месте Горо становится настолько невыносимой, что он приходит к его палатке. Хочет попроситься поиграть в кой-кой и остаться на ночь. Горо принимает его так же, как и всегда, — с улыбкой. Усаживает напротив себя, сам вызывается раздавать карты. Но игра сразу не ладится.       Они молчат. Оба не знают, что сказать, хотя раньше не переставали болтать до самого сна. Только редкие «кой-кой» и хлопки карт о стол разрывают тишину.       Горо побеждает. Раньше он всегда радовался этому — обнимал Кадзуху, улыбался ему, раздувался от гордости и бесконечно бахвалился своей победой, пытаясь заставить друга рассмеяться. А теперь — собирает ханафуду, молча отдает ее другу и отворачивается.       Кадзуха уходит ни с чем. И только перед тем, как нырнуть в холод ночи, говорит:       — Я не могу его забыть. Но и без тебя жить не могу.       Горо вздрагивает. Уши его прижимаются к голове, хвост беспокойно постукивает по полу. Он весь сжимается, словно от удара, но говорит ясно, без тени дрожи в голосе:       — Я тоже не могу без тебя. Но… Не знаю, как мне стать Томо.       — Тебе не нужно быть им.       — Но и собой я быть не могу. Ты ведь ищешь во мне его.       И снова правда. Такая, какую не опровергнешь, не отменишь. Кадзухе остается только уйти.       Эта недодружба-недоотношения затягиваются до самого вторжения в Инадзуму. Пламя восстания охватывает столицу, а пламя внутри Кадзухи затухает. Даже в боях они с Горо держаться поодаль, и каждое сражение для ронина теперь заканчивается у местного врача. Тот цокает языком, просит его быть поосторожней, перебинтовывает раны, сурово приказывает держаться подальше от передовой — и все это повторяется снова и снова. Выходя из палатки лекаря, Кадзуха каждый раз видит тень Горо. Тот, очевидно, ищет взглядом его, а найдя, заметно расслабляется и растворяется в толпе быстрее, чем ронин успевает подойти. Кадзуха провожает его взглядом, одновременно наслаждаясь и терзаясь заботой друга.       Что-то между ними ещё живо.       Этому «чему-то» остаётся жить все меньше.       Наверное, единственное, что не дает ронину сдаться после очередного ранения, — мечта о свободной Инадзуме. За неимением лучшей цели он стремится к ней, как мотылек на огонь. Все ближе и ближе дворец сёгуна, все отчаяннее его борьба, все сильнее саднят раны и все безрассуднее Кадзуха скрещивает клинки с самураями. Он понимает, что это путь в никуда. Но остановиться уже не может.       Знает это и Горо. Однажды Кадзухе доводится услышать обрывки его разговора с Сангономией-сан. Не то чтобы он подглядывал за Горо. Просто пытался хоть как-то заглушить невыносимую тоску по нему, высматривая блуждающую по брезенту тень и ловя тончайшие нотки аромата травяного шампуня.       Спрятавшись ото всех в палатке, суровый генерал повстанческой армии укрывается в объятиях заботливой госпожи и дрожащим голосом делит с ней свои страхи, печали и сомнения:       — Я не знаю, что мне делать, Сангономия-сан. Не знаю! Понимаю, что убиваю его этой дурацкой гордостью, но еще отчетливее понимаю, что сам в тени Томо не выдержу. Что мне делать?       Кадзуха сжимается в отбрасываемой палаткой тени, не зная, рвануть ли ему прочь побыстрее и рискнуть попасться или остаться и подслушать то, что ему не предназначается. И то, и то может сделать и без того напряженную ситуацию еще хуже. Как будто есть куда хуже…       — Вам обоим нужно серьезно подумать, Горо, — мягко и вкрадчиво журчит голос Кокоми. — У вас у обоих есть чувства. И в первую очередь вы должны понять, на что готовы пойти ради них. Ты бы умер за Кадзуху?       — Да. Без всяких сомнений, — отвечает генерал, заставляя Кадзуху сморщиться.       — А он за тебя?       На этот раз Горо молчит. Конечно, он не может знать ответа на этот вопрос. Кадзуха не раз вставал с ним спина к спине в бою, но никогда открыто не показывал ему свою верность. В этом был уверен лишь Томо, а юному генералу достались одни обломки чувств и растерянность.       Кадзуха отвечает вместо него — да, он сделал бы ради Горо что угодно. Даже умер бы. И сам удивляется своему откровению. Оно мимолетно, стремительно, но до невозможности важно. Хотя бы потому, что раньше его получал лишь Томо.       Что-то все же решается. Кадзуха наконец до конца осознает, насколько важным для него стал Горо. На мгновение перестает скрываться от чувств, отбрасывает стыд перед тенью того, кому уже все равно, и позволяет себе просто любить. Улыбка касается искусанных губ.       Это первый шаг к новой жизни. Первый шаг к тому, чтобы отринуть прошлое и откровенно признаться другу, что он хочет быть только с ним.       — Вы оба должны разобраться в своих чувствах. Дать себе еще немного времени. Отношения — это сложно, особенно когда у кого-то из вас до этого был сложный опыт с ними. Не отпускай его, Горо. Но и сам себя не теряй, — ласково шепчет Кокоми. — Ты дорог ему так же, как он тебе, это заметит даже слепой. И уверена, однажды я еще заверю перед Богами ваш союз.       — Спасибо… Спасибо вам, госпожа Сангономия.       Кадзуха благодарит ее вместе с Горо. А затем все же бежит прочь от палатки, к себе. Он и так услышал слишком много. Достаточно для того, чтобы немного понять свои чувства.       Им бы и вправду еще немного времени, да поход на замок сёгуна Райдэн не ждет. Буквально через два дня после разговора Кокоми и Горо Путешественник приносит им всем радостную новость — на их стороне выступят комиссия Ясиро с Сирасаги Химэгими и Аято Камисато во главе и ее самураи. Такое пополнение в рядах повстанческой армии настолько воодушевляет Кокоми, что она сразу же садится за продумывание плана нападения. Его воплощение Сангономия-сан назначает на день полной луны — важный праздник для жителей острова Ватацуми и прихожан храма древнего бога-змея.       Одна тревожащая деталь — праздник этот должен состояться уже послезавтра.       Весь лагерь погружается в лихорадочную подготовку к бою. Горо — в том числе. Кадзуха пытается отыскать его, но лишь увидев, каким количеством людей окружен генерал, решает отложить встречу. Стоило бы проявить решительность и настойчивость. Это необходимо им обоим. Но… Наверное, Кадзуха все еще плутает в лабиринте чувств. И пусть подслушанный разговор помогает ему немного понять себя, этого все равно мало для решительных заявлений.       Время лечит. Осознав себя хоть немного, Кадзуха шаг за шагом начал отдаляться от призрака Томо. Ночами тяжесть его ладоней все еще опускается на его плечи, но теперь вместо того, чтобы погружаться в воспоминания о глубоком прошлом, ронин представляет рядом с собой Горо. Это помогает. В оставшиеся до наступления дни Кадзухе даже удается поспать — все еще недостаточно, все еще терзаясь образом Томо, прожигающего его осуждающим взглядом, но уже чуть больше, чем в мучительные дни после разрыва с генералом. В увядающем теле появляется немного силы.       Это еще не свобода. Цепь все так же вьется вокруг шеи Кадзухи, душа все еще предательски тянется к образу утраченного, но ронин чувствует — ему становится легче.       Это чувство должно достигнуть пика в момент триумфальной победы, но… судьба имеет на все свои планы.       Самураи сёгуна встречают достойный отпор. Пока Сангономия-сан занимается подступами ко дворцу, не позволяя подкреплению добраться до него, небольшая группа солдат во главе с Горо, Кадзухой и Путешественником врываются во дворец — прямиком на встречу с сёгуном.       Та сама выходит к ним. Замирает на той самой лестнице, на которой встречала всех, кто смел вызывать ее на бой. Рядом с ней тенью стоит верная Кудзё Сара — мрачная, сомневающаяся, но все еще следующая за сёгуном и ее вечностью. А на площадке у проклятой лестницы пока еще спит чудовище, закрытое жуткой маской.       — Магу Кэнки, — шикает Кадзуха Путешественнику, перехватывая того за локоть и не позволяя обнажить клинок. — Осторожнее. Горо, ты тоже!       — Понял! — отвечает генерал, взмахом руки заставляя солдат выстроиться на безопасном расстоянии от чудовища.       Усмешка скользит по губам сёгуна Райдэн. Кажется, ее происходящее веселит. Неудивительно — она всем своим видом говорит, что абсолютно уверена в победе и не боится быть свергнутой.       — Что ж, не думала, что вы так далеко зайдете. Молодцы, повеселили, — почти без эмоций произносит она. — Однако же ваш путь закончится здесь.       — Скорее уж ваш, — усмехается Горо, натягивая тетиву лука.       Кудзё Сара тут же выходит вперед госпожи, целясь в генерала повстанческой армии. Кадзуха не раздумывает — решительно загораживает собой друга, намереваясь защитить его любой ценой. Руки дрожат, сердце бешено бьется в груди.       Близость того места, где принял смерть Томо, натягивает его нервы, словно пальцы — струны сямисэна. То, что здесь Горо, делает все еще хуже.       В голове одно за другим воскресают воспоминания о крепком теле, распростертом на ступенях, но на этот раз вместо Томо ронин видит Горо. И он собирается сделать все, чтобы не дать этим ужасающим мыслям стать реальными.       Наверное, его решительный взгляд слишком выразителен. Или, может, сам он — сплошная насмешка: ронин, смотрящий на жителей Инадзумы с великого множество плакатов «разыскивается», закрывает собой генерала повстанцев, до побеления пальцев сжимая рукоять катаны, и готовится дать отпор самому сёгуну Райден.       В любом случае, Баал замечает его. Взгляд ее останавливается на его лице, озарение мелькает в глазах, а усмешка на губах становится совсем уж едкой, пробирающей.       — Ха. Вот мы и снова встретились, юный ронин. Не думала, что ты посмеешь еще раз ступить сюда после того, что Сара сделала с твоим отчаянным дружком.       Слова отзываются жгучей болью в душе и шрамах на руках, но Кадзуха не реагирует.       — Достаточно разговоров! — отвечает за него Горо. — Сёгун Райден, Баал, именем Сангономии Кокоми-сан приказываю вам сдаться.       — О нет, сегодня сдадитесь вы, — выдыхает женщина, взмахивая ладонью. Чудовище у ступеней приходит в движение. — Полагаю, сейчас самое время для трогательной встречи.       Не удостоив их больше ни единым взглядом, сёгун отправляется во дворец. Как всегда непоколебимая, как всегда уверенная в вечности своего правления. Сара следует за ней. Горо собирается было выстрелить ей вслед, но маска Магу Кэнки начинает открываться, обнажая скрытое за ней живое орудие. Кадзуха готовится к бою — сжимает посильнее клинок, мысленно хватается за волны анемо-стихии и напрягается, как перед прыжком.       Но когда маска открывается, весь мир и скорый бой перестают иметь для него значение.       Со знакомого до боли лица с грубоватыми, резкими чертами, прикрытого растрепанными светлыми волосами, на него смотрят те самые глаза, что он видит в самых сладких снах и в самых страшных кошмарах. Только теперь вместо задорного блеска в них стоит ужасающая, мертвая пустота.       — Томо… — срывается с его губ надломленный всхлип.       Как сквозь толщу воды, сознания Кадзухи достигает удивленный вздох Горо, но его тут же перекрывает лязг — чудовище с лицом Томо шевелится, и конечности его гремят шарнирами и стыками металлических пластин, как у самой настоящей марионетки.       Это не может быть правдой. Не имеет права на существование. Это все, должно быть, ужасный сон, от которого он вот-вот проснется.       Кадзуха впивает в губу, раздирая тонкую корку на ранках. Но ни боль, ни привкус крови во рту не рассеивают кошмара.       Потому что это реально.       Перед ним стоит Томо. Томо, обращенный в Магу Кэнки. Кадзуха и до этого знал, что сёгун Райден занимается гадкими, мерзкими вещами, но и представить себе не мог, что те кукольные монстры, о которых среди жителей острова Ясиори и повстанцев ходили жуткие легенды, могли когда-то быть людьми.       Тем более он не мог представить, что его Томо могла ждать подобная судьба. Он был достойным воином Инадзумы. А каждый достойный воин имеет право на достойную смерть и не менее достойное погребение.       Волна гнева поднимается в груди ронина — и тут же захлебывается во всепоглощающих тоске и… надежде. Томо есть. Может, в этом механическом теле с лицом его возлюбленного сохранилась хотя бы тень прошлого? Может быть, это тот самый шанс? Шанс спастись от тени, преследующей во снах, шанс отпустить прошлое, шанс сказать последнее «прощай», которого им никто не дал?       Если это и вправду Томо, он услышит его, Кадзуха не сомневается. Никогда Томо не забыл бы его — пусть даже после… всего этого. Ведь так?       Пренебрегая всем, не слыша ни крика Путешественника, ни шипения Горо, Кадзуха подается вперед.       — Томо! — голос срывается на крик. — Это я, Кадзуха…       Магу Кэнки замирает, сжимая бритвенно-острый клинок. Дрожь пробегает по его лицу, судорогой сводит губы, морщинами пролегает по лбу и под впавшими, опустевшими глазами. Кадзуха делает еще один робкий шаг вперед.       Томо слышит его. Он может дозваться до него. Бакуфу Инадзумы ошиблась, выставив его против Кадзухи. Сейчас, сейчас он воззовет к остаткам возлюбленного в этом изуродованном теле, а затем они вместе обсудят все произошедшее и позволят прошлому уйти…       Клинок Магу Кэнки взметается вверх.       — Кадзуха! — голос Горо заставляет ронина опомниться.       И вовремя. Он отходит назад за мгновение до того, как меч опускается. Каменная плитка перед ногами идет трещинами от удара острой стороной катаны, сердце словно на мгновение замирает. Не веря в произошедшее, Кадзуха заглядывает в глаза Томо… Но видит там лишь все ту же бесконечную пустоту.       Не сработало. Не получилось.       Обдумать провал времени нет. Оттолкнув Кадзуху, вперед выходит Горо. Стрела, заряженная гео-энергией, попадает Магу Кэнки в плечо. На самой грани сознания ронин отмечает — руки у Горо дрожат, а наводка стрелы на плечо произошла за долю секунды. Генерал мог попасть куда угодно, но выстрелил в плечо — так, чтобы причинить меньше боли.       Магу Кэнки чуть отступает. Кадзуха не может отвести взгляда от его лица в ожидании хоть каких-то эмоций на нем. Должен же быть знак… Хоть что-то, что даст понять, что Томо еще есть где-то в этом теле.       — Путешественник, иди за сёгуном! — разносится над площадью голос Горо. — И повстанцев с собой забери, пусть гонят Кудзё!       — Но… — пытается воспротивиться юноша.       — Мы справимся. Это наше дело, — останавливает его Горо. — Мое и Кадзухи.       Кадзуха на мгновение отводит взгляд от лица Томо, чтобы посмотреть на Горо. И столько понимания, столько сочувствия в голубых омутах его глаз, что ронин наконец берёт себя в руки, упирается ногами в землю и прекращает безумный полет в никуда, начавшийся с лица Магу Кэнки и едва не закончившийся его смертью от клинка.       Путешественник торопливо окидывает их взглядом — и послушно бежит к лестнице. Солдаты следуют за ним — растерянные, но привыкшие слушать генерала и его приказы. Магу Кэнки попытался остановить их, однако еще одна стрела от Горо заставляет его отвлечься.       — Нет уж, Томо, сегодня твой соперник я, — шепчет Горо, бросив еще один взгляд на Кадзуху. — Тебе не придется его убивать. Это сделаю я, хорошо? Отойди, позволь мне отпустить его.       Ответа Магу Кэнки не ждет. Лязгая стыками, он идет к ним. Клинок вновь взметается вверх, маска-щит приходит в движение. Приходится нырнуть в бой без слов и объяснений.       Но все равно Кадзуха позволяет себе торопливое:       — Мы отпустим его вместе!       Томо не вернется к нему. Его нет в этом чудовище. Так пусть хотя бы дух его найдет покой, которого его лишила Баал и ее эксперименты с телом павшего самурая.       Горо было удивился, но почти сразу же улыбка растянула его губы. Как хорошо, что он понял эти слова правильно… Кадзуха отвечает ему вымученной усмешкой.       Как бы ронин ни убеждал себя, драться с Томо все равно тяжело. Поэтому Горо раз за разом приходится привлекать внимание Магу Кэнки на себя, чтобы Кадзуха мог нанести удар — слабый, отзывающийся в голове десятками «а что если?». Ронин не дает им волю, но они все давят и давят, мучают и терзают. Он должен быть сильнее чувств, это правда. Но разве можно так легко причинить боль чудовищу с лицом дорогого, утраченного друга?       Наверное, поэтому все идет так, как идет.       Несмотря на свою механическую основу, Магу Кэнки обладает зачатками боевого интеллекта. Этих зачатков ему вполне хватает, чтобы выучить их тактику.       Когда очередная стрела раскалывается о его маску, Магу Кэнки не переводит внимание на Горо. Он обращает его на Кадзуху.       Ронин слишком поздно осознает ошибку. Увернуться возможности уже нет — приходится отражать.       Два клинка со звоном и скрежетом сталкиваются. Пустые глаза оказываются прямо напротив Кадзухи. Весь вес огромного механизма наваливается на него, придавливая к земле, выворачивая руки. Ронин до скрежета стискивает зубы, пытаясь отразить удар чудовищной силы, но в лице напротив видит свою смерть.       Не так, все должно быть не так. Он ведь не успел еще сказать Горо…       Чудовище поднимает одну руку. Давление на меч становится меньше, но даже так возможности уйти в сторону не остается. Кадзуха заглядывает в пустые глаза — уверенно, без тени страха…       И тут же его всем весом толкают в бок. Кадзуха падает, катана его звенит о каменную плитку. Пытаясь понять, что произошло, ронин оборачивается на Магу Кэнки…       Слова Горо, предназначенные лишь для Сангономии-сан, эхом звенят в его голове.       «Я умру за Кадзуху». И он не шутил.       Весь мир словно останавливается, замерев в этот самый миг — когда Магу Кэнки хватает Горо за шею и поднимает его над землей. Еле слышный хрип и скрежет ногтей о металл звучат в ушах Кадзухи с невероятной четкостью; пальцы, сжимающие тонкую шею, словно бы сдавливают и его стальными тисками.       Одно движение — и Горо обмякает в стальной хватке чудовища.       Все счастливые моменты вместе проносятся перед глазами Кадзухи — глупые, но забавные шутки, встречи с сакэ и закусками, объятия, единения душ и тел… Лицо Томо у Магу Кэнки разрывает полотно воспоминаний картиной Горо, безвольно висящего в руке чудовища.       У Кадзухи есть лишь мгновение на решение. Томо или Горо — на этот раз выбор очевиден.       Рукоять катаны легко ложится в руку.       Взмах.       От прямого удара в голову Магу Кэнки уворачивается, но главное Кадзухе все же удается — тонкие нити, двигающие конечностями монстра, лопаются. Рука обмякает. Горо падает на землю. Кадзухе хочется прямо сейчас проверить, в порядке ли он, но вместо этого он сжимает покрепче катану и шепчет:       — Прости, Томо… На этом нам придется попрощаться.       И пусть боль терзает его душу, ронин поднимает клинок на того, кто когда-то был ему дороже всех на земле.       Пронзая механическое тело катаной, Кадзуха на мгновение видит, как губы Томо изгибаются в облегченной улыбке. Механическое сердце замирает. Чудовище обрушивается на землю.       Бой заканчивается. А вместе с ним заканчивается и жизнь Томо — слишком долгая жизнь того, кто умер годы назад.       Кадзуха в последний раз касается его лица — кожа холодна, линии швов и стыков режут пальцы.       — Прощай, Томо. Пусть Селестия примет тебя как героя, которым ты и был.       Невероятная легкость приходит к ронину. Тяжесть любви к мертвецу отпущена, он сам — навсегда ушел. Теперь Кадзуха может начать все с начала.       Он хочет сказать об этом Горо, поворачивается… Генерал все так же лежит на земле и не шевелится.       На негнущихся ногах подбегая к нему, Кадзуха молится всем Богам, которых знает.       Он наконец разобрался в себе. Не может быть, чтобы слишком поздно.       Падая рядом с ним на колени, ронин зовет генерала:       — Горо! Давай же, вставай… Не шути так! Только не так!       Беспомощно водит руками над ним, не зная, что делать. Здравый смысл говорит — его держали за шею, двигать нельзя, можно сделать лишь хуже. Но страх берет верх.       Кадзуха переворачивает Горо на спину, кладет его голову себе на колени, мягко хлопает по щекам и молится, молится, молится… Шепчет одними губами: «Прошу тебя, прошу, я должен сказать тебе, ты не можешь уйти сейчас».       Пытаясь найти тепло в его теле, Кадзуха хватает Горо за ладонь. Шрамы обжигает болью, но ронин не обращает на это и тени внимания.       Веки Горо наконец вздрагивают. Кашель и сипение скрывают судорожный выдох Кадзухи, который, кажется, не дышал весь тот короткий миг, в который пытался понять, жив ли его дорогой друг.       — Акх… Не думал, что удушающие захваты могут быть такими болезненными, — хрипит Горо, с трудом разлепляя веки. — Надо извиниться перед ребятами…       — Самое время для шуток, — надрывно хохочет Кадзуха, не в силах не улыбаться.       — Хэй, плохая же шутка. Чего же плачешь?       Вместо ответа Кадзуха склоняется над Горо и целует его — порывисто, торопливо, вкладывая в это касание губ весь свой страх и все свое облегчение. Генерал растерянно хлопает глазами, но лишь первые пару секунд. Когда удивление проходит, рука его медленно поднимается, а пальцы зарываются в светлые волосы Кадзухи. Словно бы он боится, что друг отстранится. Что все это — шутка.       Даже разорвав поцелуй, Кадзуха остается с Горо лицом к лицу. Шепчет ему в губы:       — Я люблю тебя. Люблю так, что готов отдать за тебя жизнь. Я выбрал тебя, Горо.       — Что? — генерал звучит удивленным, но глаза его лукаво прищуриваются.       Кадзуха сжимает его ладонь в своей, позволяя Горо прочувствовать момент, и по слогам повторяет:       — Я. Выбрал. Тебя. Я больше не уйду. Не буду искать в тебе Томо. Ты — это только ты, и люблю я именно тебя.       — Не думал даже, что это будет звучать… так приятно, — хихикает Горо, расплетая хвостик мягких волос ронина.       Кадзуха тоже не думал. Но сейчас в душе его — покой.       Над замком сёгуна взрываются золотые фейерверки — знак победы, — а они вновь целуются. И это — их личная победа. Над собой, над прошлым, над старыми чувствами и новыми тревогами.       Впервые за долгое время Кадзуха верит — все будет хорошо. Как каждый подхваченный ветром кленовый лист, он вырвался из бури и нашел своё место.       И оно — рядом с Горо.