Шестой лимб

Двенадцатого фримера второго года* над Лионом повисла тишина. Привычная городская умиротворенность, сопровождаемая шумом таверн, утренней руганью мелких лавочников, скрипом повозок возле рынка и дробным цоканьем лошадей, запряженных в экипажи знати, сменилась затишьем перед бурей. Не далее как вчера прибывший из столицы комиссар конвента распорядился заменить смертные казни на гильотине на более современный метод. Сам метод пока содержался в тайне, но горожане мятежного города, уже и так утопающего в крови, замерли в мрачном ожидании. Ходили разные слухи об обстоятельствах, повлекших принятие такого странного решения. По официально озвученной представителями конвента версии низкая производительность гильотины не позволяла в короткие сроки разгрузить тюрьмы, в которых на данный момент томилось около трех тысяч врагов Республики. Однако, опережая официальные сообщения, среди жителей Лиона пробежала молва, что причиной отказа от гильотины послужила внезапная лихорадка исполнителя уголовных приговоров, а по старинке государственного палача, Гюстава Бенара, приключившаяся с ним позавчера сразу по исполнении последней казни. Очевидцы рассказывали, что обезглавив последнего на тот день осужденного, Бенар вдруг заметался по эшафоту и, в панике сбежав вниз по лестнице, попросил тюремного возницу срочно доставить его домой. Злые языки поговаривали, что, дескать, Бенар попросту не годен для такой работы, поскольку палач он был не потомственный и должность свою получил, женившись на дочке старого Арно, не имевшего сыновей, а потому передавшего сию печальную работу своему зятю. На самом же деле слухи о лихорадке были справедливыми лишь отчасти. Бенар действительно уже второй день находился в постели и не подпускал к себе никого, включая горячо любимую супругу. В итоге домочадцы решили, что лучше его пока не беспокоить, а жена Бенара лишь изредка подходила на цыпочках к дверям спальни и прислушивалась, пытаясь понять, нет ли у него горячки и бреда. Но из-за закрытых дверей доносились лишь жаркие молитвы мужа. Всем было невдомек, что ни от горячки, ни от бреда бедный исполнитель уголовных приговоров не страдал. Страдал же он от своего собственного рассудка, который никак не хотел смириться с тем, что видел Бенар во время той злополучной для него казни. В тот день последним приговоренным был бывший виконт Филипп де Бессен, единственный сын графа Ренода де Бессена, казненного ранее в тот же день по обвинению в государственной измене и мятеже против Республики. Бенар прекрасно помнил этого молодого человека. Он был высок, красив и аристократически изящен. Уже порядком уставший к тому времени Бенар обратил внимание, что юноша поднимался по ступеням на шестифутовый эшафот, не выражая ни толики страха. «Не иначе, как сам дьявол помогает ему», — почему-то подумал тогда Бенар. Под бой барабанов и крики толпы юноша, стоя без платья на пронизывающем зимнем ветру, смиренно позволил связать себе руки. В карих глазах его по-прежнему не было страха, и в тот момент Бенар даже проникся некоторым уважением к его отваге. Он в общем-то не питал злобы к своим жертвам, считая себя просто оружием в руках правосудия. Кто-то должен был исполнять грязную работу, и раз судьба вместе с Господом Богом выбрала именно его, Бенару не оставалось ничего другого, кроме как склонить голову в покорном смирении. Помощники уложили виконта так, чтобы его шея покоилась в специальной выемке и, опустив, зафиксировали верхнюю перекладину. Лежа там, где еще недавно стекала под деревянный эшафот кровь его отца, юноша что-то прошептал. Бенар подумал тогда, что он вознес молитву Господу Богу и Пресвятой Деве о спасении его души. Однако то, что случилось после, красноречиво говорило о сделке с нечистью. Под вопли толпы помощник Бенара отпустил веревку, и тяжелое косое лезвие упало на шею бывшего виконта. Голова с гулким стуком скатилась в корзину, разбрызгав по дну незастывшую лужу крови, скопившуюся там после предыдущих казней. Оставался последний шаг, который Бенар должен был совершить собственноручно и после которого случилась та самая неприятность с его рассудком, ставшая причиной странного помешательства. Он наклонился и вытащил из корзины голову виконта, чтобы поднять ее над эшафотом на обозрение беснующейся толпы. Однако взглянув в мертвое лицо своей жертвы, Бенар в панике отбросил голову прочь и заметался, не сразу найдя лестницу вниз. С тех пор прошло два дня, а исполнитель уголовных приговоров так и не мог справиться со своим рассудком, который упорно подсовывал ему дьявольское видение того лица. Видение было именно дьявольским, потому что иначе как проделками Сатаны объяснить произошедшее было невозможно. Лицо не принадлежало де Бессену. Черты его были совершенно иные, и вместо карих глаз виконта на палача смотрели мертвые, леденящие душу серебристо-серые глаза, по краям радужки обрамленные бесовскими фиолетовыми кольцами.