Кукольный дом

Тадао будит хлопок входной двери — отец ушел. Парень поднялся с кровати, потянулся, опять услышал этот запах. До жути приятный, отдающий роскошью. Парфюм брата. Навязчивая мысль избавиться от хоть какого-то напоминания о нем заставляет Тадао начать генеральную стирку. Он кидает всю одежду, что вчера носил, в стиральную машину. Он вообще предпочел бы забыть о существовании собственного брата. Зачем ему лишние тревоги? Зачем думать над предложением, которое все равно никогда не решишься принять? Парень позавтракал, проверил все соцсети, увидел новую заявку в мессенджере*. И новые подписки в инстаграме и твиттере. Закатив глаза, он ринулся проверять — конечно же, брат. Там везде было написано его имя. И от всех аккаунтов во всех социальных сетях было одно и то же сообщение, которое Тадао читать и не собирался. Зачем ему этот геморрой? После получаса игнора ему стали приходить сообщения снова. Через шторку уведомлений, Тадао увидел, о чем были сообщения. Закатив глаза, он отключил уведомления, начал играть и был таков. Его одинокое геймерство в наушниках прервал звонок в дверь. Отец его учил — открывать незнакомцам нельзя. Но посмотреть в глазок-то можно? И нужно. Брат. Тадао жмурится и рычит про себя. За что?! Он откладывает телефон и смотрит, как настойчиво брат звонит в дверь. — Тадао. Открой! — цыкает он, но быстро сдается. Набирает что-то в телефоне. Трель звонка Тадао раздается на всю квартиру, и он хватается за голову. Вот те на! Киришима решает поднять трубку для пущей комедии. — Мм? — уходит на кухню и показательно зевает. — Открой дверь, пожалуйста. — Я думал, мы закончили. Брат на том конце томно вздыхает и рычит: — Мы же семья. Тадао сбросил звонок и пошел открывать дверь. — Заходи, — рычит он. — Только вот с каких это пор мы — семья? Тадао скрестил руки на груди. Снова этот парфюм. Ему не пристало так душиться в свои?.. А сколько ему лет? — У нас один отец. Почему нет? — Каору усмехнулся и разулся, тут же проходя в квартиру, как к себе домой. Тадао думает, что он, наверное, информирован о их планировке. Киришима не может ему доверять. — Потому что я тебя не знаю. Я даже не помню, как тебя зовут, — Киришима проходит на кухню и садится за стол. — Каору. Не утруждайся, — он улыбнулся во все зубы, а Тадао фыркнул. — Что тебе надо? — Киришима подпирает голову рукой и снова изображает сонливость. — Хочу тебя позвать. По-семейному провести выходные, — говорит Каору, водя по столу рукой. — Нет. — Отец хотел с тобой погово… — Ты, бля, плохо слышишь? — цыкает Тадао. Они долго смотрят друг другу в глаза. — Ты поедешь, — Каору одной рукой набирает что-то в телефоне. Лицо Тадао вытянулось, зубы заскрипели, а кулаки сжались. — Кто сказал, что я хочу?! — закричал Тадао. Каору улыбнулся. — Я сказал. — А не пошел бы ты?! Пошел вон отсюда. — Не на этих, так на следующих, — пожал плечами Каору. Тадао стрельнул в него убийственным взглядом, но ничего говорить не стал. Лишь скрестил руки и на груди и стал ждать, пока неродивый братец сам покинет квартиру. Отец не обрадуется, узнав, что здесь был сын Бакуго. В любом случае, Каору должен будет уйти и как можно быстрее, чтобы не схлопотать чем тяжелым по нежному лицу. — Я хочу, чтобы ты ушел, — ухмыльнулся Тадао. — Почему? — Раздражаешь, — пожал плечами он, передразнивая брата. — Почему? — Свали!!!

***

— Папа! — смеется Тадао, хватает отца за футболку мокрыми руками и мочит его другой. — Тадао, что ты делаешь?! — хмурится Киришима, но все же давит улыбку, берет ковшик и обливает сына набранной водой. Эйджиро смотрит, как Тадао кашляет от попавшей в рот воды, его глаза наливаются слезами, и Киришима уже начинает его успокаивать. — Так, все, смотри, — Эйджиро берет резиновую утку и с ладони ей на голову снимает немного пены, показывает сыну и тот смеется. В ванной, облокотившись на раковину, стоял Денки, он, закатав рукава, отстирывал от слюнявчика разлитое на себя карри. Каминари подошёл к ванночке, подвинул бедром Эйджиро и коснулся воды локтем. — Папаша, мойте ребенка уже, — цыкает он, и Киришима тут же вытаскивает Тадао из детской ванночки, Каминари сливает воду из нее и настраивает нужную температуру душа. — Тадао, не горячо? Мальчик тянет ручку к потоку воды. — Теплая! — восклицает он. Киришиме в руку ложится детский шампунь без слез, он заботливо моет голову малышу, а потом уже тело. Денки уже готов его вытирать. — Вот так! Молодчинка! — говорит Денки, когда теплое махровое полотенце ложится на голову мальчика и тщательно вытирает темные волосы. Киришима пришел в себя, увидев перед собой амбулаторную карту пациента, нахмурился и потер глаза, подвинул очки на поближе и вчитался. Когда Тадао успел так вымахать? Как давно Тадао перестал отрицать Эйджиро в своей жизни? Как давно у него появились интереся помимо домашних хобби? Киришима хранил рисунки и подделки сына, но не мог отследить момент, когда Тадао стал интересоваться его личной жизнью. Когда-то, Тадао донимал его, чтобы он не ходил на свидания, а теперь каждый вечер, когда Эйджиро с кем-то, помимо сына — у младшего Киришимы это вызывало возгласы радости. Хорошо ли у Тадао на личном фронте? Киришима не знал, даже стеснялся узнать. Касается ли его теперь эта сторона жизни сына? Эйджиро взял ручку, провел по волосам и стал заполнять карту. Некогда думать о насущном. В кабинет зашел медбрат, Киришима молча кивнул в знак приветствия. — Как Тадао? — спрашивает он. — Да ничего вроде, учиться, — выдыхает Киришима. — Ты сегодня не в духе, — медбрат хмурится. — Я думаю переехать, — Эйджиро поднимает взгляд на сотрудника. — Что? Куда? — медбрат обеспокоенно глядит на Киришиму. — Куда-нибудь, — пожимает плечами Киришима. — Прости. Я не смогу его видеть снова. И когда-либо. — Все нормально. Эйджиро смотрит в глаза медбрата. — Знаешь, я тебе благодарен. Сотрудник недолго смотрит на врача, садится на стул, куда обычно сажают пациентов. — Я тронут, — произносит он. — Но куда? К матери? Эйджиро цыкает. — Нет. Может быть, в другой город. — Подумай, не возненавидит ли тебя за это Тадао, — чуть хмурит брови медбрат. Киришима действительно задумывается. Тадао не будет счастлив в новом городе просто потому, что его отец так захотел. Все друзья сына, да и его, останутся здесь, как и воспоминания об этом городе. Бакуго, которого он знал, останется здесь. В тех стенах квартиры. Где он смеялся, где Киришима до сих пор может слышать его смех по ночам. Эйджиро никогда не сможет принять того, что Бакуго жив. Жив, здоров и, более того, счастлив. Не с ним. Он состоятелен, независим, у него есть любимый сын, и Киришима навсегда остался забытой страницей его жизни. Киришима не вынесет встречи с ним. Если ему крайне тяжело далось расставание еще до рождения Тадао, если он едва выбрался из ямы отчаяния благодаря Каминари, когда Бакуго ушел уже после рождения Тадао, как он может вынести то, что его до сих пор любимый человек помечен другим, даже не вспоминает о нем. Киришима хочет никогда не встречать Кацуки, никогда не произносить его имя. Считать его мертвым, потому что так проще, когда ты потерял навсегда, не имея возможности вернуть. Киришима, неосознанно, видит в Тадао черты Бакуго, его нестабильность, вспыльчивость, его улыбка — это Кацуки дал ему. Это причиняет боль. Хоть у Эйджиро и прекрасные отношения с сыном, но рассказать ему о старшем ребенке, которого он убил вот этими руками, что каждый день жизни Тадао о нем заботились, он не мог. Возможно, если бы Кацуки никогда не узнал, если бы никогда не нашел таблетки, все сложилось бы по-другому. Если бы Киришима не травил его, они были бы вместе. Эйджиро не исправился, нисколечко не исправился. Терапия помогла, заковала его руки в свинцовые наручники, не давая ни ударить сына, ни коснуться как-то не так. Тадао был альфой, теперь он уже был куда сильнее, чем Киришима сейчас, в любой момент, в любой потасовке Тадао одержит победу. Даже если Эйджиро напьется, начнет буянить — у Тадао найдутся силы и смелость, чтобы утихомирить отца. Этого никогда не случалось, но Киришима знал, что Тадао сможет так сделать. Если придется переехать, Тадао останется здесь. Эйджиро это явственно понимал. — Возненавидит, Денки. Возненавидит, — Киришима уронил лицо в ладони и выдохнул. — Возненавидит… — Каждый раз, когда принимаешь решения, думай о Тадао. Он — твой приоритет, — Каминари чуть улыбнулся. — Все будет нормально. — Если что, я могу на тебя надеяться? — Конечно, — Денки мягко улыбнулся, около его глаз собрались морщинки. Каминари ради того, чтобы всегда быть рядом, переквалифицировался из ветеринарного санитара в обычного. Денки жертвовал всю свою жизнь Киришимам, надеясь когда-то вернуть прошлое. Каминари верил, что если всегда быть рядом, если всегда быть с Киришимами, то и ему не нужно будет мучиться. Сколько бы Денки не пытался забыть, раствориться в своей семье — она у него была какое-то время, он всегда рвался к Эйджиро. Он отдал его еще давным-давно, на той поляне в лесу, Каминари знал, что у Киришимы доброе сердце, знал, видел, какой он человек. Денки знал его лучше всех, он был тем, кто всегда был рядом. Что бы ни случилось. Они оба сидели, напрягшись, ожидая скорую, когда у Тадао впервые поднялась температура. Два человека с медицинским образованием просто растерялись, запаниковали. Денки успокаивал Киришиму, когда Тадао впервые навернулся на асфальте и расшиб себе колено, когда упал с дерева. Эйджиро каждое падение сына воспринимал в штыки — злился, впадал в ярость или просто раздражался — Каминари всегда был рядом, чтобы стиснуть челюсти и сквозь зубы прошипеть, что злиться на маленького несмышленыша бессмысленно — падать он не перестанет. Денки был рядом, когда Тадао заговорил, сделал первые шаги, когда он учился ездить на велосипеде. Когда Каминари был рядом, Киришима позволял Тадао больше. С дядей Каминари можно было пить холодное, есть мороженое и петь на всю улицу любимые песни из мультиков — Денки подпевал. Тадао стал отдушиной Каминари, человеком, в которого Денки выплескивал всю свою любовь к Киришиме, которую годами игнорировали. Каминари до скрипа зубов обожал сына Эйджиро, как обожал и отца. Киришима не может позволить себе быть вместе с Каминари. Эйджиро не может себе признаться, что никого, кроме Бакуго, он никогда уже и не полюбит. Денки знал, что вся его любовь так и останется без ответа, и он может только мечтать о Эйджиро Киришиме. Когда-то он уже его упустил. — Спасибо.

***

— Долго ты тут еще будешь сидеть? — Тадао щурясь, смотрит на Каору. — Пока не согласишься, — ехидно улыбнулся он. — Ну или пока не вернется твой отец, — последние два слова он произносит с нескрытым презрением, — и не даст согласие. У тебя нет варианта отказаться. — Не пойти бы тебе домой? Я устал от твоего общества, — Тадао пытается вежливо подтолкнуть брата к выходу. — Я уйду, если ты согласишься. — О Боже мой, отстань ты от меня! — зарычал Тадао, начиная терять самообладание. — Сильвупле нахуй, на выход, господин Шиндо, вы два часа мне мозг терроризируете! Киришима чуть толкает брата в спину, заставляя его сделать шаг, и тот тут же говорит ему себя не трогать. Они застывают, и Тадао хочет уже еще раз подтолкнуть его, но Каору, видимо, тоже начинает злиться. — Мне нужно твое согласие. И я уйду, — цыкает Шиндо. — Я сказал «нет». Уйди отсюда. Губы Каору кривятся в ярости, глаза наливаются злостью, но он лишь спокойно говорит: — Просто скажи «да». Я хочу провести с тобой выходные. Тадао понял, что Каору начинает заходить с козырей. Но он лишь сильнее толкает брата к выходу, теперь уже в грудь. Шиндо держится на ногах. — Не нарывайся, мистер Наглость-второе-счастье. И вали отсюда, пока вперед ногами не унесли, — рычит Тадао, и Каору сдается. Он сжимает губы в тонкую линию, одевается, шнурует свои кеды, улыбается напоследок. — В следующую субботу в десять будь готов, — и дежурная улыбка. — Целый день будете меня ждать тогда. — Как скажешь. До свидания, Агрешима. — Да пошел ты на- — закричал Тадао, но Каору улыбнулся в зубы, подмигнул и захлопнул дверь до того, как Киришима успел закончить фразу.