honey butter.

- Юнги-хен, тебе хватит столько пить. В глазах Чонгука мелькнула тревога. В последнее время Юн стал очень часто употреблять алкоголь, пытаясь растворить в нем все свои тревоги. Он очень замкнулся в себе, хотя в принципе и не был особо открыт и откровенен. Гук подошел к парню со спины и обвил руками сильную шею. – Юнги-хен, - прошептал он прямо на ухо, - что с тобой происходит? Тебя что-то беспокоит? Мин повернул голову. Его взгляд был холодный, как лед в суровый январский день. Буря чувств в его душе закружила мысли, превращая их из легких грациозных снежинок в острые как бритва сосульки, которые с треском разбивались об уже измученный мозг. – Все отлично, - старший залпом осушил бутылку и потянулся за второй. Легким движением он откупорил ее и жадно припал к горлышку. – Юнги, - голос Чона звучал серьезнее и холоднее, чем до этого, - я прошу тебя, хватит. Рука дернула бутылку, чем спровоцировала Юна. Он злобно уставился на младшего, скалясь, словно бродячий пес. – Кто ты такой, чтобы отбирать у меня единственную отраду в моей жизни? То, что делает меня счастливым и преисполненным положительными эмоциями, легкостью в душе. Гук опешил и отошел от дивана, на котором покоилось чужое тело. Слезы защипали глаза, но юноша не подал виду, что это задело его. Словно кто-то резко сдернул корку с зажившей раны. Чем собственно он и занялся. Рука сама потянулась к зажившему порезу, и бледные пальцы лихо сорвали коросту, провоцируя кровотечение. – Это ты виноват, - сквозь зубы процедил Мин, - появился в моей жизни и сделал из меня тряпку. Жил себе, ненавидел людей, а они меня. И надо же было тебе ворваться в мою душу, перевернуть там все с ног на голову и лишить меня чудесного чувства одиночества и нежелания любить кого-то. Чонгук стоял позади, роняя слезы на растянутую толстовку, а капли крови на пол. Он старался не шмыгать носом, не издавать ни звука, глотая жесткий ком, что стоял в горле. – Разве это плохо? Любить кого-то или быть ласковым? Ты считаешь, что испытывать чувства – это быть слабым? Мин не ответил. Он молча потреблял спиртное, даже не глядя на предмет своего недавнего интереса. Парень ненавидел младшего за то, что тот начал менять его, сам того не осознавая. С ним Юнги стал часто задумываться о будущем, причем их совместном, старался фильтровать свой спич, хоть это не всегда получалось, но хотя бы попытки были предприняты. – Признать свои чувства – вот истинная смелость, а ты – словно последний трус, прячешься в панцире своих псевдоэмоций, списывая все на то, какая ты мразь по натуре, - Гук психанул. Из милого прелестного создания он превратился в гарпию, что безжалостно клевала чужую душу. – Мне хотя бы хватило смелости признать, что ты нужен мне, я только и делаю, что пытаюсь показать тебе твою важность в моей никчемной ебучей жизни, - слезы сменились истерикой, Чонгук опустился на пол. Ноги не в силах были держать его. – А тебе просто похуй. И не потому, что я тебе не нужен, нет, а потому, что тебе важно оставаться тварью, которую никто не может задеть, и чье сердце недоступно ни одному из смертных. Мин молча слушал младшего парня, всячески игнорируя призывы к здравому смыслу и собственным чувствам. В настоящее время ему было абсолютно поебать, потому что он считал себя правым, но дерзость мальца позабавила юношу. – А ты, я смотрю, осмелел, - медленно протянул он, поднимаясь с дивана, - из невинного цветочка сразу в кактус – вот это лвл ап. Его глаза пристально вглядывались в лужу крови на полу и рыдающего юнца, что в этой луже и сидел. – Сука, опять мыть за тобой, ты решил тут самоубиться? Если да, то убирай за собой хотя бы. Он прошел мимо Чонгука в ванную комнату и закрыл за собой дверь. Ярость, скопившаяся внутри, нашла выход через череду ударов о кафельную плитку. Кулаки дробили костяшки в кровь, оставляя за собой грязные багровые разводы. Юн тихо вышел из ванной комнаты. Вокруг была полнейшая чистота, словно только что тут побывал Мистер Пропер. Гук сидел на диване с перевязанными руками и смотрел в одну точку. Он вздрогнул, заслышав чужие шаги, и обернулся, опуская глаза. – Извини, Юнги-хен, - прохрипел он себе под нос, - я не должен указывать тебе, что делать. Не хочу, чтобы ты менял себя ради меня, ведь я должен принимать тебя таким, какой ты есть. Для меня ты идеален, даже когда кричишь и ругаешь меня за то, что я причиняю тебе столько неудобства. Мин сел на край дивана и пододвинул чужие ноги к себе. Его подбородок лег на острые колени Чона. – И ты, - он помедлил, так как никогда еще ни у кого не просил прощения, - прости меня что ли. Я вел себя отвратительно по отношению к тебе. Просто еще никто никогда не был так добр ко мне, да и в целом я никому никогда особо и не всрался, так что. Парень попытался улыбнуться, но выглядело это так, словно его насильно пытались заставить сиять во все 32 для очередной семейной фотографии. Старший надавил на чужие ноги, раздвигая их в стороны и потянулся вперед, удобно устраиваясь прямо над Гуком. Тот смотрел на юношу, словно загнанный в угол беспомощный олененок, который отбился от стада и потерял свою мать в дремучих дебрях. – Меня смущает такой твой взгляд, - Чонгук закрыл лицо руками, оно буквально полыхало от неловкости всей ситуации. – Какой такой? – ухмыльнулся Юн, пытаясь убрать руки от лица. Ему доставляло колоссальное удовольствие видеть, как этот истеричный комок испытывает неловкость от каждого касания к себе со стороны хена. – Ты понял, какой, - юноша попытался отвернуть лицо, но Юнги ловко поймал его и повернул к себе. Их взгляды встретились. Только вот на этот раз Чон не заметил холода в чужих глазах. Было там что-то иное. Не сказать, что любовь до гроба, милые сердечки, словно в аниме. Скорее было похоже на то, как сердце ледяного принца начало потихоньку таять и трескаться, освобождая бедный орган из оков кровожадного холода. Мин медленно приблизился к красному, словно спелый томат, личику младшего и нежно припал к его губам. Они были такие мягкие и горячие. На вкус слегка солоноватые от слез и с металлической ноткой, которая явно была последствием слизывания собственной крови. Чонгук шумно выдохнул, приоткрывая ротик и пропуская настойчивый язык внутрь. Их поцелуй стал глубже, а прикосновения бесстыднее. Пальцы Юнги пробрались под толстовку, обжигая своим холодом тонкую чувствительную кожу. Они чертили невидимые узоры то приближаясь к животу, то уходя наверх ближе к ключицам. На очередном круге блуждания туда-сюда, они сжали сосок младшего, оттягивая его и наоборот вдавливая внутрь. Гук застонал, извиваясь от неожиданных касаний к себе. Это было так неожиданно, да еще и хен сразу же нашел его слабое место. После прокола сосков они стали такими чувствительными, что любое, даже случайное касание к ним – вызывало бурю эмоций и яркую волну возбуждения, которая накрывала с головой и топила бедного паренька. – Ты такой милый, когда смущаешься, - Мин нехотя оторвался от губ парня, улыбаясь. Он слез с него и плюхнулся рядом. Тело сбоку захныкало. – Ну почему опять? Почему как только мы начинаем сближаться – ты перестаешь? Я тебе настолько противен? Юн громко расхохотался, убирая темную густую прядь с чужого лица. – Ты прелестный маленький засранец, который сводит меня с ума своим смущением, обещаю, в следующий раз, когда я снова решу повалить тебя на любую поверхность в этом доме – я тебя выебу.