a blessing in disguise

the limit of love is that of needing always an accomplice

В этой комнате как всегда почти стерильно чисто. Это кажется таким абсурдным и ироничным, потому что в любом другом помещении за пределами массивной двери из красного дерева люди тонули в столбах пыли, грязи и обломков металла, усеивающих землю, которая давно перестала плодоносить. Даже сейчас можно было слышать короткие автоматные очереди, рваный звук которых ветер разносил на долгие метры вперед. Зик проводит пальцем по книжной полке, безуспешно пытаясь найти там хотя бы одну завалящую пылинку — тщетно. Это заставляет улыбнуться; время идёт, и меняется абсолютно всё, кроме него. Знакомый стул привычно скрипит под его весом, когда Йегер садится за чужой рабочий стол. Вся эта квартира была огромным кабинетом, заставленным книжными полками, в котором были маленькие островки в виде кухни и кровати, придвинутой в угол так, что её едва можно было разглядеть в этой темноте. Зик отодвигает ящик стола, заглядывая внутрь; какие-то бумаги, рассортированные по картонным папкам, канцелярия и длинный нож для вскрытия писем. Он берет его в руку, разглядывая на луче лунного света, падающего через окно. Это он принес сюда его сюда когда-то несколько лет назад, и сейчас Йегера искренне удивляло и в какой-то степени даже забавляло, что нож всё ещё лежал тут. Он проводит пальцем по лезвию и морщится — кромка вспарывает кожу, оставляя за собой росчерк из капелек капиллярной крови. Нож отправляется обратно в стол, а Зик складывает руки замком, опуская на них подбородок, и закрывает глаза. И ждёт. Всю свою жизнь Зик только и умел, что ждать. *** Когда-то эта страна была пределом мечтаний многих. Процветающее государство в клоаке международной войны, оазис посреди пустыни серой, бессмысленной и поистине беспощадной жизни. Но спрос на такие вещи всегда превышает предложение, и вопросом времени было то, сколько этот рай на земле будет таковым. Так им семь лет назад сказал Леви Аккерман, стоя за трибуной в своей выхоленной форме. Он вообще много чего тогда сказал, но эту фразу Йегер запомнил навсегда, потому что ещё никто и никогда не произносил вслух его мысли. Они с Аккерманом были знакомы ещё со времен учебы в военной академии, будучи солдатами одного взвода. Его знали без преувеличения все. «Подающий надежды», «отважное сердце», «солдат своей родины» — какие только эпитеты не приписывали этому серьёзному лицу, черты которого были словно выточены из монолита. Сам Леви явно был не в восторге от такого внимания к своей персоне; каждый раз, когда его пытались прославить за глаза, он вмешивался и пытался объяснить, что просто делает свою работу. Попробуй этим остолопам объяснить, что они не выполняют даже жалкой части того, что должны, а поэтому для них любое лишнее действие со стороны Аккермана казалось подвигом. Зик общественные настроения по этому поводу не разделял; для него Леви всегда был соперником, который был на шаг впереди, на секунду быстрее и чуть-чуть, но лучше его во всём. Подобная позиция попортила ему немало нервов, пока он пытался бороться с Аккерманом за должность командира взвода. Борьба, ожидаемо для всех, но неожиданно для Йегера, закончилась в пользу Леви. Но ещё более удивительным фактом для Зика оказалось то, что он не чувствовал себя проигравшим ни минуты. За ширмой конкуренции разыгрывался настоящий спектакль, площадкой которому служила библиотека в военной части. Как полагается любому уважающему себя произведению, эта драма содержала в себе неочевидный хороший конец и мораль — больше всех с новой должностью Аккермана поздравлял именно Йегер, крепко сжимая ставшей знакомой за месяцы руку. Руку, которая не раз сжимала его горло, вжимая затылком в потрепанные корешки книг, водопадом падающих со стеллажа. *** Зик открывает глаза, замечая, что он уже до боли растер пальцами кожу на своей шее. Он качает головой из стороны в сторону, разминая затекшие мышцы, и вздыхает. Часы, висящие на стене, с тихим тиканьем сообщают о том, что ему сидеть здесь ещё как минимум пару часов. Йегер встает из-за стола и проходится вдоль стены. Он знает тут каждую книгу, каждый чертов листок, лежащий на полу, каждую трещину в старом деревянном плинтусе. Взгляд цепляется за фотографию в аккуратной рамке. Зик снимает портрет Леви с полки и проводит подушечками пальцем по стеклу. Эта фотография была сделана ровно за две недели до того, как он покинул эту квартиру раз и навсегда. Ну, по крайней мере, так ему тогда казалось. *** Война — лучший синоним страха. Кто бы что ни говорил, но войны не хочет никто. Ни пустоголовые правители, сидящие на своих вычурных тронах, ни, тем более, ребятня, носящаяся по побережью с бумажными корабликами в руках. Бумажные кораблики очень быстро заменились стальными машинами смерти, несущими на себе тонным вооружения и солдат, охваченных ужасом предстоящего завтрашнего дня, в котором не было места надежде и счастью. Смех на улицах сменился леденящими душу криками и звуками стрельбы и рукопашной борьбы. Борьбы за выживание, борьбы насмерть. «Гражданская война — самое страшное, с чем может столкнуться человек». Так говорил Аккерман и, черт возьми, был чертовски прав. Нет зрелища более ужасающего, когда брат убивает брата просто потому, что тот мыслит иначе. Нет ничего страшнее лиц, искаженных ужасом, когда их истязают друзья и знакомые, которые вмиг оказались врагами. Зику было проще, потому что у него в этой гребанной стране не было никого, кроме товарищей во взводе. Крыс среди них оказалось предостаточно, но их перебили быстро, тихо и незаметно для чужих глаз. Зику не надо было просыпаться в поту с ножом у горла или пистолетом у виска, потому у них с Леви под подушками были свои пистолеты, которые они бы в последнюю очередь направили друг на друга. По крайней мере, Йегер всегда был убежден в этом как и в том, что Аккерман всегда встанет на его сторону. После того дня он вообще больше никогда и ни в чём не был уверен. Дня, когда он собственноручно застрелил последнего товарища, который решил погнушаться над трупами только что выкошенного ими отряда пехотинцев противника. Зик несколько раз подумал, прежде чем нажал на спусковой крючок револьвера, дуло которого упиралось прямиком в затылок самой настоящей крысы, решившей поживиться добром мертвецов, которые ещё и остыть не успели. Трибунал не убедили его заявления. Леви тоже, кажется, не поверил ни единому слову, и это было куда досаднее вынесенного приговора. Ему припомнили каждый проступок, каждую промашку и недостаток, даже те, о которых Йегер и сам забыл. Справедливости ради, суд отметил и его заслуги, когда вместо расстрельной стены выбросил его из грузовика на пешей границе. Вместе с пылью за колесами машины растворились вера во все лучшее. *** Зик подходит к кровати. Выглаженные казенные простыни пахнут стиркой и горячим железом утюга. Он опускается коленями на пол и кладет голову на подушку, закрывая глаза буквально на секунду. Здесь он спал. В этой тумбочке он хранил пистолет. На этой тумбочке лежали книги, которые он читал. А здесь всегда была пачка сигарет и бензиновая зажигалка. Йегер цепляет пальцем ручку выдвижного ящика прикроватной тумбы, открывая его. На дне покоится вскрытая пачка сигарет. Зик садится на кровать, вытаскивая находку и доставая из картонной коробки закрутку. Табак отсырел напрочь, и сомнений в том, что эта пачка лежит тут уже очень долго не остается. *** Только дурак бы поверил в то, что Йегер покинет страну, которой он отдал жизнь. Свою и своих товарищей. Страну, в которой он оставил всё, что у него было. За несколько дней не самой приятной пешей прогулки по пересеченной местности Зик приобрел не только мозоли на сбитых в кровь ногах, но и четкое убеждение, что никто не может выставить его отсюда так, будто он тут никогда не жил, не имел друзей, не имел любви, не убивал и сам не висел на волосок от смерти. Самым простым решением было остаться здесь, чтобы делать то, что он умел. Убивать неугодных кому-то людей. Только если раньше он делал это под воинскими знаменами со всеми полагающимися почестями и во имя светлого будущего страны, теперь он действовал вне закона и играл на обоих сторонах этой монструозной шахматной доске войны. Ну и платили, конечно, больше. Последнее, правда, мало интересовало Йегера, но жить с толстой пачкой потрепанных бумажек в кармане было проще, чем без них. Было глупо полагать, что никто не узнает и что все про него забыли. Про него не забыл никто. Отчасти это играло на руку — одни люди боялись его, другие шли, будучи уверенными в идеальном исполнении заказа. В первый раз, когда Зику пришлось застрелить бывшего товарища, рука не дрогнула. Это его почти удивило, но разум вовремя подбросил мысль о том, что эти люди считают его не иначе как куском мусора, коровей лепешкой, прилипшей к подошве берца, и палец сам нажал на спусковой крючок, не оставляя ни секунды на сомнения. Но такая дурная слава вкупе с нынешней деятельностью привлекала слишком много внимания к его персоне. По началу он даже пытался сдирать плакаты со своим лицом с фонарных столбов, жег их в бочках и пытался не выходить на улицу днём. Но Зик достаточно быстро и достаточно сильно удостоверился в своей неуловимости; ему даже не приходилось прятаться — так хреново его искали. Речь не шла о том, что он снова жил жизнью обычного горожанина, который каждое утро ходит за хлебом на местный рынок, нет, но липкий ком страха уже не вставал поперек горла каждый раз, когда он шагал за порог своих убежищ. С каждым днём, с каждым новым плакатом, с каждым патрулем, проходившим будто сквозь него, уверенность в том, что он всё знает, внутри Зика только крепла. Сначала этот факт казался ему довольно обыденным, скучным и очевидным. От того только ироничнее становилась действительность, в которой этот якобы примитивный факт стал главной мотивацией Йегера. Каждое утро он задавался вопросом, его ищет правительство, военная полиция или Аккерман собственной персоной. Каждый вечер он думал, что хочет спросить об этом лично Леви. Но он никогда не думал всерьез, что правда сделает это. *** Бумага подпаливается не со второго и даже не с третьего раза. Зик глубоко затягивается едким горьким дымом, даже не морщась, и выпускает его через нос. Слизистую приятно пощипывает, а плотный столбик пепла летит на пол. За это его должны четвертовать, и если это произойдет, то он даже сопротивляться не будет. Скорее поблагодарит. Сам себя он не убьет никогда, даже если сойдет с ума от осознания всего, что он сделал. Дверные петли скрипят, нарушая тишину, и Йегер отрывает взгляд от кучки пепла, горкой собравшейся на полу. Кажется, он был последним человеком, которого Леви ожидал увидеть здесь, но ни тени испуга или удивления в родныхчужих глазах он не видит. Зик отвык от этого взгляда настолько, что в груди неприятно начинает распирать, хотя эти глаза он не забывал ни на секунду. Эти глаза смотрели на него с лиц, которые он окроплял их собственной кровью выстрелом пистолета. Никто из них не говорит ни слова. Аккерман закрывает дверь за собой, не поворачиваясь к нему спиной; конечно, он же не дурак, да и Йегер прекрасно знал, что он никому в этой жизни никогда не доверял. Даже ему. Сейчас это «даже» в голове звучит настолько абсурдно, что Зик едва сдерживает улыбку; поводов улыбаться сейчас не то что не было, их число уходило в отрицательные значения. Леви вешает свою форму на вешалку, будто ничего необычного не происходило, ставит портфель на стол и подходит к книжному шкафу. Постояв напротив пару секунд, он поправляет свою фотографию, переставляя её на полку, с которой Йегер её снял получасом ранее. Зик чувствует, как сигарета фильтром жжет фаланги, делает последнюю затяжку и прячет окурок в пачку, а ту — в карман. Леви достает пистолет из кобуры. С тяжелым звоном оружие опускается на стол. Йегер, не мигая, следит за чужими руками, держа руку на своем оружии, будучи готовым достать его в любую секунду, хотя осознание того, что ему это не потребуется, с каждой секундой крепло все больше. Аккерман делает шаг ему навстречу и протягивает руку ладонью вверх. Зик достает пистолет и кладет его на чужую руку. Это его капитуляция; он знает, что и с пистолетом бы не вышел отсюда, если бы Леви этого не захотел, но сейчас последняя ниточка на призрачное спасение была перерезана самим Йегером. Его пистолет опускается на стол рядом с другим, а после скрывается из поля зрения за чужой спиной. Зик почти не дышит, когда чужая ладонь опускается на его плечо. Он так и не встал с кровати, поэтому сейчас может только смотреть на Леви снизу вверх, даже не пытаясь думать о том, что он сделает дальше — это было просто бесполезно. Чужая рука, без дрожи и сомнения, ведет вверх по коже, от шеи и до затылка, пальцами по жестким волосам, мимо уха, к скуле. Йегер закрывает глаза и пространство вокруг будто схлопывается взрывом звука пощечины. Он не чувствует боли или унижения; он чувствует только облегчение, потому что это было самым правильным, что сейчас могло произойти. За одним взрывом следует еще три, на каждую щеку в итоге приходится по два. Зик не чувствует ни лица, ни зуда ссадин на рассеченной коже. Он чувствует только ничем нескрываемую злость и чужую беспомощность. Он знает, что Леви ничего не стоит сейчас взять со стола пистолет, приставить его к голове и вышибить ему мозги, как Йегер делал это с десятками только за прошедший месяц. Он так же знает, что Леви не сделает этого, поэтому просто открывает глаза, глядя на перекошенное гневом чужое лицо. Следующую потенциальную пощечину Зик предотвращает, хватая Аккермана за руку и сжимая до хруста в костях. Несуществующий Бог завещал им всем подставлять вторую щеку, но всему есть свой предел, и как бы Леви ни был зол на него, Йегер несет в себе злость ничуть не меньшую. Он рывком поднимается на ноги, и отводит чужую руку в сторону, предупредительно выставляя ладонь напротив шеи Леви. Они оба прекрасно знают, что никакая военная подготовка не сократит разницу в весовых категориях с учетом текущих обстоятельств. Но, кажется, Аккерман не собирается даже пытаться сделать это. Зик оборачивается, глядя на то, как Леви опускается на кровать, складывая руки на коленях в замок. У Йегера неприятно жжет в груди, когда гримаса злости сменяется на лице непередаваемой вселенской усталостью и… скорбью? Он даже не верит в это, списывая на помутнение рассудка, аффект или просто плохое освещение, но Аккерман развеивает все сомнения по поводу реальности происходящего, всего одной фразой: — Я думал, ты придешь раньше. Йегер думает, что теперь понимает, что чувствовали все те, кого он положил в сырую землю. Эта неотвратимая близость чего-то такого, что ты не переживешь, как бы не хватался зубами за возможность выжить, чего-то, что остановит твое сердце, уничтожит клетки мозга и погрузит тебя в бесконечное липкое забвение. Для них это был выстрел Зика, для самого Зика это едва дрогнувший голос Леви. Он не знает, что ему ответить. Йегер хочет сказать, что думал, что вообще никогда не придет сюда, но это было бы самой наглой ложью, на которую только он был способен. — Не думал, что ты меня ждал. Ложь. Ложь. Зика бессовестно выдают глаза, которые мечутся по комнате в попытке найти какой-нибудь якорь спасения, который не позволит ему утонуть в этой гребанной пучине отчаяния. Он не думал, он знал и грезил тем, что Аккерман спит и видит его в этой комнате. Мертвым или живым — неважно. — Зачем ты здесь? Убить меня? — Не строй из себя идиота. Ты знаешь, что я пришел попрощаться. Йегер и сам не знал этого, пока не произнес вслух. Такой простой повод, облаченный в не менее простую фразу. Это выстрел себе в ногу, это сжигание того моста, по которому он всегда мог убежать от чего угодно. И Зик поджигает этот фитиль, боясь обернуться, потому что знает, что это почти наверняка его уничтожит. — Тогда чего ты ждешь? В любом случае, зачем бы ты тут ни был, я заставил тебя ждать слишком долго, — Леви кивает на часы и расстегивает манжеты своей рубашки. Обыденность происходящего режет обоих без ножа. — Тебе нельзя тут задерживаться, ты наверняка знаешь об этом, раз оказался здесь. Долго добирался? — Двое суток без сна. Аккерман снимает рубашку, складывает её у себя на коленях и стопкой кладет на пол. Пряжка ремня звенит, почти оглушая. Зик сначала не понимает, что происходит, но потом его будто осеняет. Конечно, он же пришел прощаться. Они больше никогда не увидятся. И это последняя возможность побыть вместе. И это так глупо, что первым это понял Леви, который не знал, что этот день будет их последним днем, пока не зашел в квартиру. Йегер стаскивает с себя рубашку и кладет её на пол, рядом ставит ботинки. Пара секунд шуршания ткани — брюки опускаются рядом. Леви смотрит на него молча, оперевшись ладонями в кровать позади себя. Зик чувствует себя так, будто он снял с себя не одежду, а кожу, будто Аккерман видит его насквозь; внутреннее чутье подсказывает, что так оно и было. Он садится на кровать рядом с Леви, и матрас со скрипом проминается под весом их тел. Они делали это сотню раз, возвращаясь из части, возвращаясь с операции, оставаясь в кровати по выходным до полудня, просыпаясь посреди ночи от летней жары. Зик знал каждый шрам на этом изувеченном теле, каждый сантиметр испещрённой осколками кожи. Леви поворачивается к нему и кладет теплую ладонь на грудь, чуть надавливая и заставляя лечь. Им не надо говорить, всё это происходило столько раз, что заучено наизусть, до дыр на подкорке. Никаких соплей, нежности и сентиментальности, как во всех этих глупых фильмах. Никто не провожает и не встречает с войны так, будто ничего не произошло, а они оказались по разные стороны. Леви молча стаскивает с себя и с Йегера белье, кладя его на пол. Сплевывает на ладонь, обхватывая ей чужой член и сжимая. Зик смотрит в потолок, не в силах выдержать чужого взгляда, в котором нет ничего от того человека, который запомнился ему и который остался жить только в воспоминаниях. На ощупь он находит рукой затылок Аккермана, собирая пальцами волосы и сжимая. И если это вынуждено быть паршивым эмоционально, то в физическом удовольствии он не может отказать ни себе, ни Леви. Вместо стона из горла вырывается какой-то забитый хрип. Зик приподнимает себя на локтях, чтобы заглянуть в лицо Аккерману, но тот толкает его обратно, пресекая любую возможность столкновения взглядами. Йегер морщится; не от грубой сухой дрочки, а от того, как его раздирает злобой, неприятием и банальной болью, которую он не чувствовал уже очень давно. Каждый вдох с трудом, отдается болью меж ребер, хотя ничего, похожего на сердце или пресловутую душу, про которую так много затирал священник, там не было. Тело обмануть очень сложно и у Зика не получается; во рту стоит металлический привкус крови, проступающей с прокушенной губы, пока он пытается выровнять дыхание в такт движениям чужой руки. Ему хочется прикоснуться к чужому телу, но знает, что не дозволено, поэтому руки остаются лежать на кровати, будто они прикованы к ней наручниками. Йегер чувствует, как вес чужого тела вдавливает его в кровать. Переводя взгляд с потолка, он видит, как Леви садится на него, отвернувшись спиной и склонив голову вниз. У Зика внутри всё сводит, когда чужие губы смыкаются на головке его члена. Это не акт внимания или нежности, нет, просто это самый быстрый и надежный способ сделать этот секс менее травмирующим для Аккермана. Методично, будто он ходит гребанным маршем по плацу. Раз, два, три четыре. Раз, два, три четыре. Но даже из этого Йегер пытается выжать для себя максимум ощущений и эмоций, который только ему дозволен. На долю секунды он даже позволяет себе утратить контроль над ситуацией, погружаясь в собственный стон и тяжелое дыхание Леви, но только на долю секунды. Аккерман отстраняется, вытирая губы тыльной стороной ладони. Это было бы обидно, не учитывая обстоятельств, в которых они сейчас находятся. Леви медленно, как всегда, без малейшей подготовки для себя, на которую конкретно сейчас и времени не было, опускается на его член, пока Зик пытается сделать хотя бы вдох. Для них обоих это было не меньше, чем пытка, но обоим это казалось обязательным и каким-то неотвратимым действом. Леви сдавленно рычит, давя в этом звуке стон боли, и упирается ладонями в колени Йегера. Все так медленно и болезненно, что Зик готов встать и убежать отсюда, но он не смеет пошевелиться, терпеливо ожидая, пока чужие бедра опустятся на его тело, прилипая кожей к коже. Зик позволяет себе коснуться ладонями чужой спины. Его не останавливают то ли потому, что разрешают, то ли потому, что просто не до этого. Кровать скрипит, давя на уши и перебивая дыхание Леви, который, кажется, свыкся с давно забытыми ощущениями; почему-то у Йегера нет и тени сомнения в том, что у Аккермана не было секса больше ни с кем. Не потому, что он такой преданный, а просто потому что для Леви это было чем-то неважным и теряющим смысл, если это был не Зик. По крайней мере, так он говорил раньше, а сейчас так говорит его дрожащее тело. Йегер спускается руками вниз, обхватывая чужие бедра и сжимая их в привычной манере. Сам он забыл, но руки помнили, как надо трогать, как гладить, как сжимать, оставляя лунки от ногтей, впивающихся в кожу. Все заканчивается так быстро, что Зик даже не сразу понимает, что Леви уже не на нём, а рядом. Кожу бедер неприятно стягивает пролитой на неё чужой спермой. Йегер стирает её простынью, комкая и кидая на пол. Тишина нарушается только их тяжелым дыханием. Зик боится повернуть голову в сторону, чтобы посмотреть на Аккермана; перед глазами застыла чужая, дрожащая спина, усеянная капельками пота, с мелкими царапинами в районе поясницы. Они затянутся быстро. Хотелось бы, чтобы дыра в груди после этого затянулась так же, за пару дней, но они оба знают, что это случится примерно никогда. Не до конца осознавая все произошедшее, Зик садится на кровати, спуская ноги на пол. Пятки лижет холодом задувающего с окна ветра; он так и не заделал эту гребанную щель в раме, а никто кроме него об этом не думал. Йегер натаскивает одежду на потное тело, не оборачиваясь, но чувствуя чужой тяжелый взгляд на своей спине. Берет со стола пистолет, опуская его в кобуру, и забирает с собой фото стеллажа. Там, за стеклом в рамке, они стоят и улыбаются, закинув друг другу руки на плечи. Рамка бережно опускается в походный рюкзак, поверх остальных вещей. Зик скрипит молнией, рывком застегивая её. У двери он оборачивается и тут же жалеет об этом; в лунном свете отблеском на чужом лице он видит дорожки слёз. Он бы и сам, наверное, заплакал, если бы не выплакал все слёзы месяцами ранее. Сейчас же он чувствует только непередаваемую тяжесть в груди, которая пригвождает его к полу этой квартиры, не позволяя уйти. Но он переступает порог, тихо закрывая за собой дверь. Дверь, за которой его ждет отряд наперевес с автоматами. Знакомые все лица. Ему хочется, чтобы его застрелили прямо здесь, чтобы он остался тут хотя бы кровью, въевшейся в пол, но он покорно выставляет руки вперед, позволяя металлическим браслетам замкнуться на запястьях.

love me while I confided you my intentions 'cause you know… I will fail (no kisses on the mouth)