a blessing in disguise

this darkest, countless sun. bitterness on us, oh why? darkness. light still shines. you and me and you and me.

Наверное, каждый ребенок на этой плане хоть раз, но отказывался надевать перчатки или варежки, потому что снежки удобнее лепить теплыми голыми руками. После такого потом, если руки переморозить, кожу стягивает, а микротрещинки саднят и покрываются полупрозрачными корочками, которые так и тянет содрать. После этого ребятня обычно сама натаскивает на себя вязанные чехлы для пальцев, украшенные их бабушками. Зик складывает руки лодочкой и выдыхает на них пар изо рта. Ожидаемо, это не помогает ни капли, даже делает хуже — от мизерного перепада температур трещины на ладонях начинают ныть. Прятать их под одежду себе дороже; волокна ткани неминуемо зацепятся за коросту и только усугубят ситуацию. Он покачивается из стороны в сторону на задубевшем тряпочном раскладном стульчике, сверля взглядом стенку комнаты из-под заиндевевших стекол очков. Обогреватель сиротливо стоит у стены; он не работает уже несколько дней, потому что вышел из строя последний запасной бесперебойник. Шнур с погнутой розеткой на конце валяется на полу, не боясь, что на него кто-то наступит. Остальные ушли за провизией на вертолетную площадку в пятнадцати километрах отсюда уже восемь дней назад, но так и не вернулись. Вероятность того, что они снова увидят эти подернутые морозом лица стремилась к нулю уже после четвертого вечера, сопровождающегося злобной арктической пургой. Их экспедиция подходила к концу, оставался всего месяц, и их должны были забрать обратно, в континентальный исследовательский центр, чтобы подвести итоги научной работы, на которую они потратили без малого год. Посылка, за которой отправилась большая часть отряда, была последней передачкой для них, в которой были провиант, несколько аккумуляторов для бесперебойников и оборудование. На пятый день он и Аккерман решаются на практически самоубийство: они пакуют походный рюкзак, складывая в него теплые спальные мешки, несколько банок консервов и аптечку, а потом, наперевес с фонарями, сами выдвигаются на точку сброса. По пути им не попадаются ни трупы их товарищей, ни следов крови, которые могли оставить животные, ничего. И это даже хуже, чем мертвые тела, потому что так они бы знали наверняка, что с ними случилось. На площадке они не находят ни следа от потенциально прилетавшего вертолета — все занесено снегом так, что сугробы нависают на уровне их голов, грозясь задавить и похоронить под собой. Они могли остаться там, как предложил Леви, и Зик почти соглашается — они выкапывают пещеру в толстой стене снега, устраиваются там и пытаются по рации связаться хоть с кем-то. На всех частотах вместо голосов только тихий-тихий треск помех, заглушаемый воем ледяного ветра. На следующее утро они понимают и соглашаются друг с другом в мысли, что они могли разминуться с отрядом и лучше им вернуться обратно. Путь назад более коварен и опасен — из захваченных припасов на двоих у них остается одна полупустая горелка, банка тушенки, три длинных походных спички и пачка сигарет для Йегера, у которого и мысли о курении даже не возникало в такой-то ситуации. Когда они добираются до штаба, Зик абсолютно не чувствует своих ног, а Леви не может разогнуть пальцы рук, которые скрючились так, будто их одолело трупное окоченение. Йегер не без горечи в голосе заявляет, что такое сравнение не слишком далеко от правды. Металлическая дверь со скрежетом захлопывается. Дрожащий от лютого холода Аккерман отрицательно мотает головой; последний час он сидел на вышке, мучая рацию, в которой сегодня окончательно сели последние батарейки, которые они нашли в пыльных ящиках. Зик роняет голову в попытке заплакать или хотя бы закричать от отчаяния, но получается только выдохнуть облако пара, которое, казалось, кристаллизовалось сразу же, как только сорвалось у него с губ. Оно и к лучшему — кожа на лице уже ни к черту, того и гляди рассыплется пылью пергаментной. *** Они вытаскивают спальные мешки на снег, проламывая корку наста. Жгучее солнце над Арктикой благословляет их, играя солнечными злыми зайчиками на снежной глади. Они медленно ложатся в спальники, плечом к плечу. Зик поворачивается на бок, заглядывая в чужие глаза, в которых раньше плескались искры. В глаза человека, который сделал его лучше за эти месяцы, но в которых сейчас не было ничего от того Леви, которого он помнил. В них была только безграничная сосущая пустота, отчаяние и блеск солнца, висящего у них над головой. Йегер улыбается; кожа от таких манипуляций чуть ли не трещит болью. Аккерман улыбается ему в ответ, кажется, чувствуя то же самое. Зик закрывает глаза и, как ему мерещится, вмерзает в землю сразу же. Где-то за горизонтом гремит лопастями вертолет. we've frozen. countless times. 'til the sun rise over us. here is the promised winter.