Невидимка

Что же так завораживало Скарамуччу в нелюдимом Казухе? Может, его глаза, искрящиеся в слиянии чувств? Может, слезы, что светились ярче солнца? А может, его искренняя улыбка, что заставляла сердце в дрожи трепетать, а ноги подкашиваться. Будто сам Бог явился перед Скарамуччей, ему хотелось упасть перед ним на колени, все не отрывая взгляд от глаз. Просветы формы Казухи на глазах затягивались. Как… как такое возможно?.. Ни слова больше не крутилось на языке, хотелось стоять вот так в молчании вечно, отречься от всех экологических, и не только, проблем. Свет души Казухи наполнил сердце Скарамуччи собой. Жаль, что такие ночи не бесконечны. *** — Ты плакал… мне жаль, что довел тебя до этого… — смущенный Скарамучча, недавно пришедший в чувства, сейчас сидел на траве рядом с отрешенным Казухой и упирался взглядом в землю перед собой. На его лице было искреннее непонимание собственных чувств. Что-то странное испытало сердце минутами ранее. — Не жалей. Ты забыл? Я душа без тела, все искренние чувства и эмоции составляют обнаженную и уязвимую форму. То есть, меня. Мои слезы — это отражение моих мыслей. То, что я видел, ты сделал для меня. Ради меня. Я очень этому счастлив. Дух преобразовал маленькие потоки ветра в уже известную форму. Маленький листик вновь коснулся губ, и заиграла спокойная красивая мелодия, греющая сердце. Она клонила в сон, сладко убаюкивала, расслабляла мышцы и выбрасывала весь мусор из головы. Ветерки окутывали тело, гоняя приятную прохладу, и только сейчас Скарамучча понял, что после такого яркого извинения он совсем вымотался и устал. — Останавливай свою шарманку, иначе сейчас усну, — невнятно пробормотал он, оперевшись о дерево позади. — Будь по-твоему. — Казуха смирно повиновался, рассеивая листик в воздухе, а ветерки пуская вдаль. — Слушай, я все хотел спросить… — начал неуверенно синевласый, — Ты ведь невидим, неосязаем, не чувствителен. Как ты можешь управлять стихией, чтобы я ее чувствовал? — Оу, надо же. И ты еще зовешься учеником академии стихий в Инадзуме? Не ожидал… — Казуха наигранно возмутился, пуская смешки. Это разозлило Скарамуччу, и тот попытался запульнуть в духа маленькой улиткой, что мирно ползла мимо. Но улитка, ожидаемо, прошла насквозь и полетела вниз со скалы. О судьбе ее остается только гадать. — Ой, да хорош уже! Там про призраков ничего не говорилось. И я, кстати, до сих пор понятия о твоем происхождении не имею, поэтому ни в чем на сто процентов не могу быть уверен. — Я уже говорил. Всему свое время. Я обязательно тебе расскажу, но не сейчас. А что касается стихии… глаз бога гаснет, когда человек отправляется в мир иной. Почему он гаснет? — Ну… — Скарамучча задумчиво почесал подбородок, — Он не чувствует хозяина? — Неверно. Глаз бога будет гореть, даже если человек от него за сто тысяч миль. На самом деле он гаснет, потому что его элементальная сила привязана к душе. А когда душа покидает тело, элементальная сила покидает глаз бога. В нем больше нет сил, потому что вся сила унеслась вслед за душой. Моя элементальная сила со мной и на земле я могу ей управлять, независимо, человек я или душа. — Понятно… — задумчиво уставился в землю Скарамучча. Но спустя мгновение сильно смутился и настороженно глянул на Казуху. — Ты сказал, что глаз бога гаснет, когда человек умирает… и у тебя был глаз бога. Это значит… Казуха заскрепел зубами, сжимая кулак. — Ты умирал когда-то?.. — настороженно и обалдело Скарамучча спрашивал духа. Но Казуха молчал. Он твердо смотрел вдаль, скрывая что-то. — Почему ты молчишь? Это правда? — скорее не веря в это, Мучча поджимал губы. Беспокойство нарастало где-то в районе груди. — Это часть моей истории. Оговорился раньше времени. Черт, и почему я такой невнимательный… — Казуха цокнул языком, пока его ладонь легла на лоб. — Значит, правда… — Скарамучча молча прожигал Казуху взглядом. В его голове собирался мелкий пазл, но нескольких деталей явно не хватало, поэтому картинка была неполной. — Твоя смерть связана с луной? — Прошу, давай сейчас закроем эту тему, я расскажу все позже. Честно, обещаю. Скарамучча было хотел сказать что-то еще, но невидимая сила его остановила. На него с головой навалилась тоска от полного непонимания. И такой печальный вид Казухи ужасно давил на сердце. Ты мёртв… ты правда… Мучча и сам не заметил, как глаза наполнились слезами, моментально покатившимися по горячей коже. Он даже не менялся в лице, слезы просто тихо текли по щекам, словно их было бесконечное количество. Казуха забеспокоился и приоткрыл рот в немом вопросе. Не ожидал он, что холодная душа Скарамуччи способна расчувствоваться. — Твою мать! — Мучча моментально начал стирать слезы с лица, но они не останавливались, словно река. Его охватила жуткая паника. — Черт! Не смотри! Ну что ты смотришь?! Пожалуйста… На последнем слоге его голос хрипнул и перешёл на шепот. Руками Скарамучча попытался закрыть лицо, а переводя дыхание, хотел замедлить сердцебиение. Однако все попытки тщетны. Организм терпел достаточно долго до этого момента. — Почему ты так стыдишься слез? Все нормально. Я, конечно, не ожидал, что это вызовет такую реакцию. Но ты имеешь право выпустить эмоции. Почему-то от этих слов слезы Скарамуччи будто потекли вдвойне. Очень забытое чувство. Как же он хотел его избежать, потому что в этот момент тело и душа нуждались в невозможном тепле. От этого в разы больнее. — Ох, боже! Ну за что? Каспер, дай почувствовать твой ветер, прошу… — он все избегал взгляда духа, не хватало смелости посмотреть в глаза, — Хоть что-то… дай почувствовать хоть что-то! Будь оно проклято, как хочу коснуться тебя! Пошло оно все, мне нужны объятия! Ну почему… почему? Боль была сравнима с потерей любимого человека. Она хорошо знакома синеглазому, старое чувство проснулось спустя долгие годы. Казуха наблюдал за ним, замерев. Он и представить себе не мог, что Скарамучча на самом деле такой… такой чувствительный, эмоциональный и ранимый. Теперь Казуха был уверен, что его прошлое виновато во всей его боли. И он был безумно печален тем, что сейчас не мог заключить Скарамуччу в тёплые объятия и передать ему часть своей энергии. Лишь мог только действовать по его просьбе. Он создал тонкие потоки ветра вокруг своей формы и приблизился к Мучче. Поднял свою призручную руку и оставил на уровне шеи, чтобы парень чувствовал его присутствие, а лбом продвинулся ближе к его лбу. — Не уверен, что так лучше, но я постараюсь сделать хоть что-то для тебя. Скарамучча почувствовал слабые ветерки, у которых со временем словно повышалась температура. Они были приятно теплыми, но их было мучительно мало. Однако Мучча этому был благодарен. Сейчас он совсем позабыл о внутренних принципах и маске хлоднокровности. Сейчас он считал нужным быть настоящим для Казухи. — Прости. Я давно… очень давно не давал слезам волю. Последний раз оставил слишком сильный отпечаток. Поэтому я испытал сильную боль, ощутив знакомое чувство. Я не должен был вести себя так. — Должен — не должен… хватит. Не приказывай себе, что нужно чувствовать и как в этот момент действовать. Если так и продолжишь, станет только хуже. Плачь и выговаривайся. Я хоть и дух, которому места на этой планете уже давно нет, но могу выслушать и помочь. И в этот момент Скарамучча почувствовал, что в его душе подобрали ключ к одной из дверей. Она тотчас открылась нараспашку, вихрем выпуская ветер, гуляющий за ней. — Мои родители… погибли, когда мне только стукнуло одиннадцать. — внезапно для Казухи начал Скарамучча, все отводя взгляд в землю. — Тогда еще процветала охота на глаза бога и… моя семья попала под волну. Родители понимали, что вся жизнь обернется крахом, если у них отнимут их божественные силы. Они боролись до последнего, пока… Скарамучча резко и оборванно замолк, судорожно вдохнув от нового наката неконтролируемых слез. Ветерок, который он чувствовал, стал еще теплее. — …Пока им не довелось столкнуться с этой чертовой куклой. Баал не только отняла у них глаза бога, за неповиновение божеству она пронзила их груди острым лезвием своего копья. Я… я в этот момент в ужасе сидел на мокрой от дождя земле и видел, как мама шептала мне «беги» одними губами. У меня не было божественной силы, поэтому меня не объявили в розыск, но армия Баал ясно запомнила мое лицо. С того самого дня я мало с кем заводил хорошие отношения, больше остерегался и выживал. Разные семьи хотели принять меня, маленькую беззащитную сироту, но я сбегал в тот же день. Лишь прятаться за спинами Сопротивления, при том не завися от них, казалось для меня наиболее правильным и безопасным решением. Казуха долго молчал. Он смотрел куда-то сквозь Скарамаччу, представляя перед глазами события минувших дней. И спустя время, заговорил. — Ты много терпел, Скарамучча. Переживая боль, что до сих пор, я уверен, сидит где-то глубоко в сердце, настолько внезапно и сильно ударила по твоей еще детской душе. Поэтому я восхищен тем, что в одиночку, ты смог выстоять. И сейчас сидишь передо мной, красивый, стройный молодой парень, окутанный вниманием. Ты молодец. Таких мало, и я правда… — дух на секунду будто забыл, что хотел сказать, — правда счастлив, разговаривая с тобой. Ты приложил достаточно усилий, чтобы боги смиловались и подарили тебе спокойную жизнь. Я уверен, ты будешь счастлив. Улыбка. Его улыбка была похожа на сияние света. Словно сам ангел сидит перед Скарамуччей, не хватает лишь белых пушистых крыльев за спиной и золотого нимба над головой. Мучча был благодарен. Благодарен ему за слова. За его внимание. За то, что он не был равнодушен к его душе. И одновременно сердце отчего-то разрывает на части. Неприятно, больно. Но эта боль не помешала прошептать тихое и скромное «Спасибо…» *** Солнце, однако, обнаглело. Снова спрятавшись за серыми тучами, оно равнодушно позволило им застелить небо и полить землю проливным дождем. Тарталья бежал со всех ног, прикрывая рыжую макушку пиджаком. Он бежал в свой новый дом, к которому за неделю уже успел привыкнуть. Потеря глаза бога отразилась на его сердце сильным ударом, что порушил в душе многое. Однако, Чайльд не их тех, кто сразу идет ко дну. Одолевая тоску и желание закрыться от всего, он выходит на улицу, здоровается с прохожими, помогает пожилым и играет с детьми. И все же вечером, воротясь домой, в темноте сидит на кровати, кидая краткие взгляды на потухший глаз бога. Душой умоляет снова засветиться синим и даровать чудесные силы обратно. Он до сих пор не верит или даже не может смириться, что так несправедливо отняли что-то очень дорогое и состовляющее часть целой жизни. Ему потребуется много времени, чтобы вернуть былое простодушие и желание жить. А пока, будет каждый день клеить к себе это, как маски. Вживать в свое тело. Намертво. Забежав в древесный бревенчатый домик, Чайльд первым делом вытерся насухо полотенцем и сменил мокрую одежду на сухую. Волосы все еще были влажными и холодными. — Да, никому больше не нужен такой простолюдин, как я. Правду говорили эти наделенные божественной силой… без светящегося камня, болтающегося на теле, как обычный предмет одежды, ты никто. — заявляет Чайльд самому себе, глядя в закрытое наглухо окно. Звучит воистину горько и одиноко. Он внушает себе эту правду и приобретает с каждым днем все больше глубоких мыслей. Думает о смысле лично своей жизни на этой земле, о богах и их делах мирских. Думает о смысле существования божества и о смысле существования людей обыкновенных. Приближается к выводу, что две последние вещи не стыкуются, обитая по отдельности, без какого-либо отношения друг к другу. Чайльд медленно перетакал на ту самую обыкновенную сторону человечества, прощаясь с божественным миром и всем, что его там держало. Однако, все же один человек с той самой светящейся стекляшкой не заставлял себя забыть. Что-то побудило его прийти сюда в такую погоду. Явно ради собственных целей — думал про себя Тарталья, принимая в дом синевласого и плотно закрывая за ним дверь. — Зачем пришел? — тихо и бесчувственно спрашивает Чайльд, даже не поворачивая головы. — А ты изменился. — спустя время отвечает Скарамучча, заставляя все же рыжую макушку повернуться к собеседнику. — Пустолицый, усталый, безжизненный. Почаще бы ты выбирался из этой деревни. — Разве сейчас для меня это так важно? Это раньше я купался во внимании. На что я гожусь сейчас? Вон, грядки у пожилых соседей полю и ребятню дворовую развлекаю. Скарамучча замер. Буквально неделя пролетела и унесла за собой прежнего Тарталью, что называл каждого прохожего своим другом. Сейчас он серьезный, серый и одинокий. — Ты сейчас серьезно? Недавно убеждал меня в своем желании жить, светил своей улыбкой, а сейчас корчишь из себя бывалого старика, который остался без семьи? — Я никого из себя не корчу. Просто пытаюсь понять жизнь. Она и правда жестока. Скарамучча все еще не шевелится. В какой-то момент он увидел в Тарталье себя в детстве. Ребенка, повзрослевшего слишком рано. Только Тарталья повзрослел, наоборот, слишком поздно. — Я… твой друг. — скрепя зубами, выдал Мучча, — И не смей говорить, что одинок. Жизнь не закончилась. И я пришел… пришел, чтобы вытащить тебя на летний фестиваль в эти выходные! Скарамучча неожиданно громко выдал речь на одном дыхании. Далось это намного сложнее, чем он ожидал. И Казуха, стоящий где-то позади, был горд своим проводником. — Ты сказал… друг? Скарамучча — друг? — в голове удивление боролись с равнодушием. Будто Чайльд пытался почувствовать эмоции. — Друг. Друзья в беде не оставляют. В предстоящее время у меня будет много дел, я не смогу выходить на контакт, поэтому, так и быть, прослежу, чтобы на выходных ты нормально отдохнул, а потом — время покажет. Казалось, Скарамучча сказал все, что хотел и поспешил удалиться, однако остановился в дверном проеме. — Люди, потерявшие Глаз Бога, теряют себя. Не допусти, чтобы это произошло с тобой, Тарталья. Я все-таки в том госпитале переживал, что ты умрешь, как и близнецы. Теперь точно все сказано. И дверь закрылась, оставив за собой тишину. Тарталья продолжал непрерывно смотреть в окно. В голове эхом звучало одно слово «друг». А по щеке медленно катилась соленая капля. *** — Скарамучча… Ох да, синеглазый слышал, как Казуха вторит его имя уже добрых двадцать минут скитаний по лесу. Изумленный Казуха до сих пор не принял факт того, что Мучча назвал кого-то своим другом. — Успокойся уже, Каспер. Начинаешь раздражать. — Подожди, дай мне минуту. Ты был слишком искренен и нежен там, у Тартальи. — Я не был нежен. Я просто вижу, как он идет ко дну. А пробудить в нем чувства может крепкая связь с кем-то. Мы не связаны крепко, но я могу создать тень этой связи и вывести Тарталью из тьмы с помощью нее. — Ты жесток, — быстро поменял свое мнение Казуха. — И рискован, не каждый пойдет тенью против тьмы. — Я справедлив. И я попытаюсь. В конце концов, это лучший из возможных вариантов. — А какой тогда худший? — Оставить все на самотек. Скарамучча был уверен, что если бы воспользовался худшим вариантом, ничего хорошего из этого бы не вышло. Тарталья бы просто выгорел весь без остатка, не оставив и капли прежнего себя. Понять Скарамучча не мог только одного: почему он ему помогает. — Ладно, думаю нам стоит заняться серьёзными вещами, ведь время поджимает. — собранно говорит он и не сразу замечает, как Казуха стушевался и помрачнел. — Да, м-м-м… времени мало. Фестиваль уже после завтра. Мы отправимся в Ли Юэ после него. На следующий день. У нас есть чуть больше недели на все. Мы справимся. — Справимся. Слушай, а луна как-то отплатит мне за помощь? Ну, может, благословит? Казуха засмеялся искренне и светло. — Она обязательно отблагодарит тебя. Может, не сразу. Когда подвернется случай, когда помощь нужна будет тебе, луна не оставит тебя. Будь в этом уверен. — А ты? — тут же спрашивает Скарамучча и прикусывает язык. Взгляд Казухи застыл. Только что он подумал о чем-то таком, что его обездвижило. Он долго молчал. — Каспер? — Мучча пытался удостовериться, что с духом все в порядке, ибо мысли о том, что с его лунным проводником могло случиться абсолютно все, что угодно, раз он чуть не растворился на днях, не покидали его. — Да… и я. — неуверенно ответил Казуха спустя мгновение. Мучча лишь мог на него искоса поглядывать. Неуверенность в голосе говорила о тяжких сомнениях и тяжелых мыслях о будущем, которого явно у духа нет. Бренное молчание затянулось надолго. Парни и сами не заметили, как превратили неловкую тишину в возможность поразмышлять о своем. Скарамучча сделал вывод: такого сумасшедшего июня у него не было давно. За две недели он узнал столько, сколько за всю жизнь не успел бы узнать. И многое открыл в самом себе. Скарамучча никогда бы не додумался, что способен на что-то столь прекрасное, что вытворил на днях. Он думал, что в нем вообще ничего прекрасного, что он одно сплошное мрачное пятно среди жизнелюбивых и целеустремленных людей вокруг него. В отличии от них, он жил одной целью — закопать прошлое. Забыть на весь остаток своей жизни. И неважно то, что в этом прошлом были довольно важные для него люди, прошлое причиняло много боли и по сей день оставалось для Скарамуччи тенью, не желая полностью покидать его разум и тело. Однако, удивляло то, что как раз об этом прошлом до недавнего дня Мучча и не думал. Его мысли занимали игры в героя и разбирательство не в своих воспоминаниях, а во внутреннем мире, что Скарамучча выстроил на данный момент. В последний месяц его довольно много чего волнует помимо темных воспоминаний. Тот же Чайльд Тарталья, что до этого был бельмом на глазу, а сейчас чуть ли не первой проблемой, которую в срочном порядке нужно решить. Или скорее, проблемы Тартальи были в списке важных у Скарамуччи, чему он сам удивлялся. Что тут говорить о духе, невесомо шагающем рядом с ним. Его личность затронула внимание Муччи в полную меру. И если недавно ему хотелось побыстрее избавиться от назойливой липучки — сейчас он думал все чаще о том, что Казуха с ним не навсегда. Он не знал, когда он уйдет и куда, но был уверен, что этот момент наступит. И наступит ему на грудь, жестко и равнодушно растаптывая яркие забытые чувства в одно сплошное серо-буро-малиновое месиво. О чем думал сейчас дух, было совершенно непонятно. Он выглядел отстраненным, но в то же время жутко сосредоточенным. Смотрел ровно перед собой и зрачок его красных глаз ни разу не дрогнул. Казуха был безмятежен и бескрайне встревожен. Мучча изредка бросал на него короткие взгляды, просто так, из любопытства. Аура Казухи манила его на себя. Притягивала невольно и жадно. Растворяла в себе. Скарамучча чувствовал, что если позволит себе задержать на нем взгляд — просто утонет. Казалось, долгие часы они ходили вот так — молча, когда Мучча наконец вспомнил о способности говорить. — Те огни и… — его воспоминания вернули его в комнату в общежитии, где из его эмоций в буквальном смысле получился фейерверк. Он скажет об этом Казухе потом, — В целом, это и есть мой Патронус? Казуха с минуту думал. А после, выдал осмысленный ответ. — Отчасти. Я чувствую, что ты не раскрылся на полную и этих огней будет мало для ритуала. И для тебя лично этих огней сейчас мало. Я думаю, огни — это одна сотая твоего Патронуса. Следует поторопиться с раскрытием. Скарамучча досадно вздохнул. Он уже успел убедить себя, что близко к цели. Слова Казухи об одной сотой стали сильнейшим ударом в спину. Впереди еще много работы, а времени совсем нет. От таких мыслей по телу бежит мелкая дрожь, но Скарамучча вовремя успевает ее отогнать. Напрягшись и прикрыв глаза, он вытянул перед собой правую руку. Казуха остановился, с интересом наблюдая за всем, что ему демонстрирует Мучча. Спустя какое-то время, рука начала подрагивать, а из с трудом разжатых пальцев сочиться фиолетовый свет. Он долго формировался собой что-то бесформенное, но до боли знакомое, пока странная фигура не начала походить на маленький кленовый лист. У Казухи перехватило дыхание на секунду. Его душа просияла так же кратко и быстро, как и погасла. — Клен… — прошептал дух, не сводя глаз с созданного электро элементом листка. — Твой Патронус — кленовое дерево. Скарамучча уставился на горячий лист в своей руке с таким же удивлением, как и у Казухи. Однако нечто продержались недолго. Уже в следующий миг лист распался на мелкие искры и разлетается по воздуху. — Теперь ты понимаешь, о чем я? — спустя время заговорил Казуха, — В твоих руках был один кленовый лист. А твой Патронус — целое дерево. Подумай, что может заставить его прорасти внутри тебя и вырваться наружу. Казуха позже скажет, что его Патронус невообразимо красивый. На этот лист хотелось смотреть вечно. Он переливался всеми оттенками фиолетового и искрился нитями электричества. Почему именно клен, Казуха понять не мог. Однако, хорошо запомнил, как в этот момент его душа просияла ярким светом.