Менты веселятся

— Пожалуйста, Игорь, не дергайся сильно, — Дима закусывает нижнюю губу и пристально всматривается в черты лица Игоря, запоминая их и перенося на бумагу, резко переводя взгляд на колени с блокнотом, а подбородком упирается чуть ли не в ключицы. Горбится; совсем позабыл об осанке на время рисования. А Игорь в отличие от него сидит ровно, неподвижно, лишь иногда срывается и раздраженно чешет щеку или нос. Честно, ему это ужасно наскучило. Но не мог же он отказать Диме, который недавно заявился на пороге вместе с его любимой шавермой. Протиснулся мимо Игоря, пальмой выросшего в дверном косяке, по-деловому прошагал на кухню и поставил чайник. Удосужился даже с собой приволочь несколько коробочек с чайными пакетиками. Игорь его, конечно же, не поблагодарил. А зачем, собственно? Он ведь не просил ни о каких услугах. Дима сам заварил чай. Не обошлось без мелких ожогов от случайно разлитого на пол кипятка. Облокотившись о подвесную грушу, Игорь наблюдал за его самодеятельностью и за тем, как Дубин неловко скачет на одной ноге, пытаясь унять боль. После молчаливого чаепития Дима попросил Игоря сесть напротив, а сам полез в рюкзак за блокнотом и карандашом с ластиком. Бросил короткое «это не займет много времени». Но вот, идет уже двенадцатая минута, а портрет еще не готов. Гром тяжело вздыхает, намекая тем самым, что уже надоело и Диме пора идти домой. Дима на это не обращает никакого внимания и как обычно выводит линию за линией, изредка поправляя сползшие на кончик носа очки. — Дим, — решает Игорь действовать радикально, — долго еще? Дубин его не слышит, полностью увлечен процессом. Он закатывает глаза и разминает плечи круговыми движениями, то же проделывает и с шеей. Затем наклоняется корпусом вперед, опираясь локтями о колени, выносит правую руку вперед и щелкает пальцами перед лицом Димы. Но даже это не выводит Дубина из своеобразного гипноза. Гром уже начинает подозревать, что его игнорируют специально, взводится на пустом месте, хмурясь и корчась. Сам от себя не ожидая, он грубо вырывает блокнот из рук, что испачканы грифелем. — Игорь! — Дима вскакивает с места, возвращая то, что принадлежит ему. Смотря на рисунок, тут же охает, чувствуя, как буквально скрипит сердце. От обиды, от разочарования, от того, что влюбился в такого поганца, который и получаса спокойно провести не может. Не отрывая глаз от бумаги, он вздыхает рвано, всхлипывая, будто сейчас заплачет — последняя деталь, точнее, шрам на брови, который Дима так любит, испорчен, а от него вниз идет уродливая жирная линия, перечеркивающая весь портрет. За все это время Гром не произнес ни слова, мол, сам виноват, вот и разбирайся. Он склоняет голову, не желая встречаться с Димой взглядами. Тот встает и поспешно собирается, хватая с вешалки куртку. Ладони сжимает в кулаки, комкая портрет, злобно бросает его куда-то в темный пыльный угол. Игорь не слышит, как Дубин материт его сквозь сжатые зубы, слышит лишь хлопок двери и осыпающуюся штукатурку. Игорь лениво встает и отыскивает рисунок. Он бережно разворачивает его, выравнивая каждую складку. Смотрит с небывалым сожалением, а затем грустно усмехается и берет в руки забытый Димой ластик, намереваясь стереть линию, испортившую все. Следующий день — рабочий. Первым делом Игорь пристает к Диме с отчетами и делает вид, будто ничего не произошло. А уже под вечер, когда намучавшийся Дубин отправляется из участка домой, Игорь нагоняет его и останавливает, поместив ладонь с рисунком на грудь. — Извини. — Что «извини», Игорь?! Думаешь, ты все исправил? — он смотрит на потертости там, где ранее все было перечеркнуто. — Да?.. А что тебе не нравится? Тем более, ты сотни таких нарисовать можешь, — искренне недоумевает Гром, вздергивая плечи вверх и не давая пройти. Услышав это, Диму будто ножом полоснули. — Ты, что, действительно не понимаешь? — А что конкретно я должен понимать, Дим? — В отличие от рисунков ты всегда где-то вдалеке, — он делает глубокий вдох и отталкивает Игоря от себя, оставляя его одного под светом уличного фонаря.