Сладкая Каролина

25 апреля, среда Ночь прекрасна. Она мягка и всепрощающа. И всеобъемлюща. Ночь — единственное время, когда чувствуешь истинную, абсолютную и недостижимую, свободу. Когда доступен вдох полной грудью, не скованной дневными человеческими условностями и предрассудками. Можно не прятать маску отвращения, брезгливо подрагивающую при виде людей. Не скрывать счастливую улыбку, когда в открывшемся за поворотом квартале ни души не видать. Можно привольно нестись, переходя на бег, если вдруг возникло желание почувствовать дуновение сильного ветра и его игру в волосах. И тут же, ложась, прикладывать затылок к стылому асфальту. В ней энтропия и негэнтропия, хаос и порядок. Пространства становятся так далеки и, одновременно, невероятно близки. В темноте такой, что хоть глаз выколи, всё кажется недостижимым, но стоит только на секунду задуматься, упасть в свои мысли, как окажешься в десятках, а то и сотнях метров от места, где еще помнил себя. Глупцы, излишне впечатлённые тем, кто в русском языке Господин Случай предоставил слову «ночь» женский род, называют ее по-матерински нежной, но что делать с теми языками, где у него нет рода, как например в английском, или теми, где оно род сменило, как в иврите, или где мужского рода вовсе нет, как в шведском? Попробуй тут примени милейшие прилагательные к священному времени суток! Невероятно хочется показать прелесть ночи Герману… Впрочем, есть ещё одно время суток, которому я благоволю немногим меньше — это сумерки. Потому, что они предшествуют ночи. И есть некоторое очарование в серовато-голубой дымке, которая ложится на дома, улицы, людей, делая их лица похожими на бледные безжизненные маски. Я люблю, когда люди похожи на мертвецов. Бродя в окружении трупоподобных созданий как-то ярче начинаешь чувствовать горящий в груди огонь собственной жизни, отличающий меня от «них». Даже если это всего лишь иллюзия, созданная свойственным человеческой природе эгоизмом, ведь на самом деле в отмирающем свете дня я также, как и все, напоминаю погребальную маску больше, чем живого. Но мне плевать. Я привык находить моменты, доказывающие мою исключительность. Потому что если ты сам себе не кажешься хоть в какой-то мере особенным, заслуживающим жизни, то никакие мирские награды не помогут изгнать тоску. 27 апреля, пятница Хотел бы я и сегодня нанести на бумагу восхваления ночи, но вынужден упомянуть мирское. Был снова в книжном клубе сегодня. Мои рассказы, по мнению Сташевского, стали лучше, но жутче. Он не поклонник атмосферы саспенса, ему больше по нраву эмоциональные драмы, раздирающие сердце на части только в фигуральном смысле. Он так и говорит: «Андрей, я не знаю, откуда Вы вдохновляетесь на такие идеи, но, как я думаю, писатель не волен владеть своим текстом, это текст живет через него». Меня он всё равно хвалит, так что я согласился на следующей неделе поступиться своим стилем и преподнести что-то трогательное. Давних влюбленных, нашедших друг друга после долгих лет беспорядочных метаний в поисках или, возможно, что-то по типу Хатико или Каштанки, хотя это, скорее, больше в трагедию. Но писаться будет проще, животных-то я люблю. Так вот, о чем же я начинал. Был в клубе. И снова, во время обсуждения, этот выскочка Юсупов кичился своим великим талантом. О, да, пара друзей похвалили его писанину, но превозносит он себя так, будто издатели в очередь выстраиваются, только и успевай строчить рассказы один за одним, бросая в жадную толпу. Хотя, с учетом того, что эти какие-то люди умудряются быть его друзьями, вынося горделиво-слезливый характер, то и похвальбы их неудивительны — рядом с таким человеком что угодно сделаешь, лишь бы он снова не начал причитать о своем загубленном по молодости времени, пропадающем благословенном таланте и опережающем время стиле. Ничего особенного я в этом стиле не видел, честно признаю. Рубленные фразы. Недостаток описаний для более четкого видения картины, вымученные метафоры, растерянные знаки препинания… Нет, пару его работ мне даже понравились, но мы в клубе уже полгода и встречаемся каждую неделю! У других участников мне нравится гораздо больше творений, мы все замечательно выросли в навыке за это время, спасибо Сташевскому за объективную критику и вселение веры в наши заблудшие души, но кому может в принципе нравится что-то, допустим, такое: «… вспышка была настолько яркой, что глаза начало жечь, а враг заверещал…» или это глупое постоянное обращение «путник». Здесь нет путников, мы все начинающие писатели, члены книжного клуба, а не потерявшиеся проходимцы, заглянувшие на огонёк. Если те и были среди нас, то отсеялись ко второй пятнице. Так вот, надоело мне слушать это постоянное «Я стану великим писателем», или «За что ты так?..» на мою справедливую, позвольте заметить, критику. Слегка жёсткую, но справедливую. Остальные его, по-моему, жалеют, вызывает он такое мерзотненькое сердобольное чувство. А иначе его бы давно отсюда поперли. Я точно уверен. P.S.: у Германа кончается корм, стоит в скором времени позаботиться о бедняге. 1 мая, вторник Сегодня праздник. Я узнал это только по дурацкому уведомлению в телефоне. Его давно стоит отключить, как и все остальные, но постоянно забываю. Ну да не важно, это не то, о чем я хотел написать. Готов до бесконечности описывать свое отвращение к этим людишкам, толпами заполонившим тротуары, «празднуя» День труда и чёрт знает, чего ещё, а по делу радующимся выходному и поводу побродить неприкаянными весельчаками. Но не ко времени сейчас. Суть в другом. Сегодня мне написал Юсупов. Да, тот самый, от которого на слезу пробивает как от придавленного котенка. Спрашивает, почему я его ненавижу. Я? Ненавижу? Он меня раздражает, да, но как раздражает ленящегося посетителя придорожного техасского кафе жирная муха, мешающая читать утреннюю газету, ей же закрываясь от слепящего солнца. И, когда кончалось терпение, он, поправив шляпу, чтобы тень закрывала глаза, сворачивал газету в плотный рулон, чтоб пришлепнуть назойливую гостью. Так бы и я хотел сделать, но в голову пришла другая идея. Для начала — подружиться с нашей, так называемой, «мухой». И подспудно вызывать у него ощущение, что вся моя «ненависть» — результат греховной завести. Да, точно, я ведь из завести прошу его добавить ещё чуть-чуть описаний в абзац о лесе и большее многословие эмоций космонавта, увидевшего смерть родной планеты. Мне не впервой притворяться, быть эдаким волком в овечьей шкуре, с ней я свыкся, за всю-то свою жизнь. А в отсутствии у Вя-чес-ла-ва — мне стоит понемногу привыкнуть называть его по имени — интуиции и сомневаться не приходится. Не может одаренный предчувствием человек так слепо относиться к реальности. 4 мая, пятница Миссия понемногу продвигается. Ну, та самая миссия с мушиной дружбой. Юсупов… Слава, да, Слава. Слава уже сейчас, на третий день толкового общения, не сулится на выливаемые мне в сообщения рыдания. Я успел узнать о его друзьях, о семье, о здоровье, о стерве-бывшей, о замечательной будущей жене. И всё это мною выслушивалось, заботливо отмечалось в памяти. Отвечал я ему, разумеется, многословной поддержкой, но вынужден признать, что даже мое отработанное актерство скоро начнет сдавать — не могу придумать достаточно слов, фантазии начинающего литератора не хватает. И! Самое главное! Это начинает влиять на мои навыки. Сташевский сказал, что мой рассказ на этой неделе сух на обычные мне подробности. Он списал это на непривычность жанра — такие романтические бредни не моё — но я знаю, что всю среду и четверг был занят перепиской с этим, как его, Славой. А обычно в эти дни и происходит самая активная конечная редактура. Так что затягивать с дружбой не надо. Да и Герман начинает скучать без друзей. Мечется по подвалу, бедолага, всё не найдет себе места. 10 мая, четверг Мне кажется, что я уже привык. К длиннющим голосовым, не наполненным и каплей смысла, к дурацкой браваде. В клубе теперь все уверились, что мы составим отличный писательский тандем, и наши совместные работы может быть даже закончат свой путь в плотном переплете на полках тысяч интеллектуалов среднего класса. Я не согласен с подобным исходом — от стиля Славы всё еще тошнит и продирает мурашками отвращения — но я полностью понимаю его друзей и послушно пою дифирамбы его рассказикам, пытаясь перемежать хвалебные речи с тонкой критикой. Я слышал, что так рекомендуют с детьми. Что, дабы не травмировать психику ребенка в школе, учителя должны перед и после критической оценки упоминать достоинства проделанной работы. А может так и со всей критикой рекомендуют, не помню… Суть в том, что положительные моменты должны поднять мотивацию к работе, чтобы были силы исправлять недостатки, или что-то в этом роде. И это правда — Слава меня услышал и наконец-то добавил чертовы описания в текст, чему я несказанно рад! В субботу собираемся с ним на прогулку. Эх, а хотел бы я на самом деле погулять с Германом. Но нет, строительство забора всё еще не закончено, где-то пару недель осталась, по примерным прикидкам. Потом я уж точно разгуляюсь с моим дорогим и любимым, не беспокоясь о случайном побеге или, не дай Бог, ненужном внимании со стороны. Здесь, вдали от центра, все почему-то проявляют повышенное внимание к соседям. Но, с другой стороны, места гораздо больше. Неволя подло подкашивает его и без того шаткое здоровье, не хватало еще довести до вызова врача. Уверен, что глоток свежего воздуха пойдет ему на пользу. 12 мая, суббота Прогулка со Славой прошла успешно-выматывающе. Щеки болят от прилипшей к лицу дружелюбной улыбки, а от болтовни побаливает горло. Я давно так много не говорил. Было сложно удержаться от постоянного желания скатиться в так называемый лютый мрачняк, но я смог и был на позитиве. Но ужасно устал. Отвратительно. Мне кажется, что мной внутренний голос начинает звучать его фразочками. Мяукать невпопад. Нести бред про пиццу. Да, про пиццу. Да, я тоже удивлен. Но хуже всего другое. Мало того, что этот мелкий авторишка мнит себя великим из великих, так он слеп не только в этой области. Я ведь писал уже, что до бесконечности выслушивал его нытье — биография его стервы-бывшей, которая, как я уверен, была не таким уж и плохим человеком, выжжена у меня на оборотной стороне век. Я часами выслушивал, как она ужасна и ничтожна, и как сильно он по ней скучает, как сильно любит и как жалеет о расставании. Есть ли тут противоречие? Разумеется, я его тоже вижу. Но, по его словам, эта ужасная женщина настолько плотно вошла в его жизнь, что теперь он не представляет себя без нее, пусть и бытие в этом случае станет Адом на Земле. Какой-то абсолютно извращенный образец психологического мазохизма. Нет бы, как нормальный человек, находить яркое, на вкус пылающее красным, удовольствие в боли физической, так этот индивид готов порушить свою психику собственноручно, лишь бы увериться в собственной исключительности и кипенно-белой чистоте. Я снова потерял мысль… Так вот, здесь дело в Сташевском. Он заметил вчера, что и на этой неделе моя работа хромает. В этот раз это уже не скинешь на непривычный стиль, это уже закономерность. Он недоволен. И у меня в груди болезненно тянет от его разочарования. Это неприятно, это противно. Но такова цена за общение со Славой. Я совершенно неспособен работать, когда меня отвлекает постоянное жужжание телефона, а если попробуешь отключиться от реальности в буквах, запереться в словах, игнорируя эту чертову муху, так жужжание становится еще более частым и назойливым. И в итоге всё вытекает в уже привычное «За что?..» и «Что случилось? Почему ты молчишь? Я тебе надоел?» Надоел, разумеется. Но вернемся к Сташевскому. Я рассказал Славе, что мне плохо от огорчения нашего руководителя, и тот ответил… В тот момент, когда я был в таком упадке, где не бывал уже давно! Когда я — из-за него, между прочим — разрушил чью-то веру в меня! Когда у меня в мозгу шахтерским буром сверлила мысль о том, что моя вина неисчислима ни в граммах, ни в долях! Когда в грудной клетке ураганом завивалось туманное облако печали… Он посмел! Он! Посмел! После всего, что я для него сделал!.. После всех выслушанных мною часов его страданий!.. «Я не ответственный за чужое счастье» Вот что он ответил. Что за чёрт! Хорошо, что этот диалог случился в пятницу, и у меня была целая ночь до субботы, чтобы утихомирить желание придушить его голыми руками. P.S.: Но не на все сто процентов, поскольку этот болван называет меня Андрюшей. Андрюша! Кошмарно… 15 мая, вторник. Он мне симпатичен, и теперь я действительно его ненавижу. Вот что я могу сказать про Вячеслава. Начнём с симпатичности. Он, наверное, красив? Не уверен, как это со стороны нормальных человеческих стандартов, мои вкусы иногда бывают… специфичны, но я впечатлен бровями вразлет, звонким голосом, не режущим уши, несмотря на бесконечные голосовые сообщения, тонкой шеей, большими карими глазами. Ради них и, скорее всего, остальные его друзья с ним. Чтобы избежать того момента, когда эти милые глазки наполнятся слезами. Я настолько привык к его образу, что даже начинаю ожидать его сообщения с самого утра, что шокирует, потому что обычно в ранние часы дня я стараюсь ограничивать контакты с людьми. Но его ожидаю, или пишу сам. Наверное, это то самое чувство — привязанность — которое я не чувствовал с момента, как прервалась моя последняя «дружба». Чудные были времена… Там было похожее раздражение изначально, потом это чувство: мягкое, похожее на пушистое облако, в котором прячутся предательские грозовые тучи, и закончилось всё беспредельно радостно для меня, и… Еще более радостно для моего друга! Я уверен. Не знаю, но уверен, ведь любой был бы счастлив познакомиться с Германом, пусть даже после этого разойдется со мной разными путями. Но вернусь к Славе. Я его ненавижу. Он считает меня своим другом, но на самом деле сидит у меня уже даже не в печенке, а в поджелудочной железе. Я таким образом скоро заработаю душевный панкреатит, если это не прекратится. А это прекратится! Потому что сейчас я напишу о замечательной новости. Слава скоро уезжает! Если точнее — в эту субботу. Он мне уже все уши прожужжал об этом, как и всем остальным членам клуба в общей группе во Вконтакте. — И в чем же причина такой внезапной поездки? — спросил бы путник, будь он здесь поблизости, обязательно бы спросил. — А в том, — ответил бы я ему, — что этот кретин вознамерился уехать к своей проклятой стерве-бывшей, в скобках я ей соболезную, и просить прощения. За что — я так и не понял, но прегрешение, судя по всему, было знатное. Потому что в многословных монологах Славы об этом фигурировали цветы, которые его дорогая нелюбимая вообще-то не особо жалует, но обязательно захочет принять из его-то рук, и какой-то подарок с отсылкой на внутренние шуточки в их отношениях. Что-то подобное. Путник бы в этот момент посмотрел на меня, вопросительно изогнув бровь, и спросил: — Какого черта он собирается дарить ей цветы, если она их не любит? — Не знаю, дорогой мой, не знаю, — отвечу я ему с улыбкой. — Не имею ни малейшего понятия. И путник покосится на меня с подозрением, и отойдёт, чтобы без лишних свидетелей дожевать свой купленный на разменные деньги бутерброд, запивая выдохшейся газировкой. И я его не осужу. История эта и вправду глупая. 17 мая, четверг Сил нет. Я выжат, как лимон. Все эти разговоры с Юсуповым чертовски выматывают — и да, я оставляю за собой право называть его по фамилии хотя бы здесь, не зря же вытерпеваю постоянную с ним болтовню. Из-за его раздражающего постоянного монолога я теперь на дух не переношу «Ла-ЛаЛенд». Не то, чтобы я особо любил его до этого, фильм как фильм, посмотрел и ладно, но Юсупов, после того, как мы однажды вечером засели у него и вместе пересмотрели (он не знал, что я тоже пересматривая, забавной конспирации ради) рассыпался в многословных выражениях любви к джазу и этому фильму. А я джаз не люблю, особенно звук саксофона. Пришлось через силу строить заинтересованного слушателя, но, возможно, вышло слишком вежливо, что даже Юсупов почти разглядел сквозь маску. Но! Есть хорошая новость! И мытьём, и катаньем, я всё же убедил его завтра зайти ко мне. Как бы попрощаться и «затусить» в последний раз перед его поездкой. Да, конечно, этим самым я продлеваю пытку нахождения рядом с ним — плюсом мне идет только любование этими острыми скулами и длинными ресницами — но оно того будет стоить! И я счастлив, невероятно счастлив, что смогу познакомить его с Германом. Тот тоже будет рад новому другу. Как всегда, будет тыкаться мордой мне в щеку, громогласно мурлыча. Ради таких моментов я готов и… Пойду, кстати, навещу его. Так приятно запустить пальцы в густую жесткую шерсть, и отпустить все заботы и проблемы. Благословение, настолько же невероятное, вызывающее почти инстинктивные приступы раболепного благоговения, как и Ночь. 18 мая, пятница Сегодня, сегодня! *** Молодой человек отложил черную ручку, и откинулся на спинку стула. Он думал написать что-нибудь еще, углубиться в собственный восторг, описать свои желания, тянущее в животе предвкушение сегодняшнего вечера, будоражащее разум и сердце нетерпение — весь этот комок чувств вылить на бумагу, но время уже подходило, было 20:55. Слава обещался прийти в 21:00, может немного опоздать. Фильм, на который тот пошел, наверняка невероятно возвышенный и пробивающий на слезу, заканчивался в половину девятого, плюс полчаса на дорогу, плюс пять минут театральных… Он встряхнул головой, отгоняя назойливую мысль о провале. Каждый раз в такие моменты на него словно волной накатывала некоторая неловкость, сковывая вроде бы секунду назад расслабленные мышцы. Он запустил руки в волосы и на секунду застыл, крепко, до боли сжимая пальцы. Его волосы были слишком мягкие, не то, что шерсть Германа, пусть и немного жестковатые на кончиках, от ядреной черной краски. Не расслабляли, что тут сказать — не то. Так вот. Андрей отпустил волосы и улыбнулся, обнажая небольшие клычки. Ими он, кстати, очень гордился. Случайный сбой в процессе формирования челюсти, а радости хоть отбавляй — сходство же с любимыми вампирами! Кстати, вы знали, что на русской клавиатуре все буквы слова «вампир» находятся бок о бок друг с дружкой? А Андрей знал. И не мог удержаться от небольшой улыбки каждый раз, когда мысль об этом снова приходила на ум. Однажды он написал в своем дневнике: «То, что я могу напечатать свое любимое слово, почти не отрывая пальца от клавиш, и только я один знаю об этом, делает его еще более значимым для меня. Иногда я печатаю его просто так, чтобы насладиться процессом. Премилые моменты повседневной жизни!» Зазвенел дверной звонок. Улыбка пропала с тонких губ, уступив место напряжению. Он с упором и громким скрипом отодвинул стул и вышел из-за стола. Волноваться, по факту, не стоило. Верно же? Не в первый раз такое, должно быть не страшно. Но Андрея всё ещё немного потряхивало от беспокойства. Он решительно выдохнул, постучал трижды по столу, так удобно сделанному из дерева, на удачу, и направился к двери. Перед тем, как открыть дверь своему гостю, Слава остановился перед магнитофоном. Старенький, но еще рабочий, «ретро», так сказать. Он обожал включать его по вечерам, слушая песни, давным-давно записанные его отцом на кассеты, поскрипывающие, уютно шуршащие при проигрывании. Сейчас он включил одну из своих любимых песен — воспевающую «Сладкую Каролину», с которой времена были хороши, как никогда. Слава выглядел красиво, как и всегда, но особенно ему шли чуть покрасневшие глаза, очевидно от слёз — фильм, судя по всему, действительно был душераздирающим, как он и любит. На длинных ресницах уже давно стёрлись капельки влаги, но припухшие веки все ещё обрамляли глаза, оттеняя карий розоватым.Андрей еще помнил, какими рыданиями наградил его Слава во время просмотра пресловутого «Ла-ЛаЛенда». Премилые воспоминания, премилые слёзы… Андрей улыбнулся, пряча напряжение, и приобнял Славу за плечи, пропуская в дом. Юсупов улыбнулся в ответ, гораздо искреннее, путь и эта искренность совсем не виделась реальной, а подобной таковой у куклы. Вроде бы и эмоция, и правдивая, но что-то в ней пластиковое, вызывающее эффект Зловещей Долины. Только тут Андрей заметил знакомый удушающий запах. Треклятая сирень! И верно, в руках Славы была тонкая веточка, покрытая нежными сиреневыми цветками. — Держи, — сказал Юсупов, протягивая цветок, — Проходил мимо двора, где куча кустов была, подумал о тебе почему-то, решил сделать небольшой подарочек. Тебе нравится? — Да, — улыбаясь, сказал Андрей, — Очень нравится, обожаю сирень. Он врал, разумеется. На деле терпеть ее не мог. Мать в его детстве засадила кустами весь двор, сейчас пребывающий в идеальном запустении, до которого доводит собственность своего родителя ребенок с несчастливым детством и мстительной натурой. Андрей взял веточку в руки и отнес на кухню, по пути подхватывая вазу с комода, чтобы налить воду и дать дурацкой веточке прожить еще пару дней. Слава прошел следом, оглядываясь. Как будто не был тут однажды. Скрипучие полы и обстановка, как в гостях у любимой бабушки, разбавляемая лишь тяжелым даже на вид дубовым столом со стоящим на нем, и частично под ним, компьютером. На экране печально застыли цветные блоки Тетриса, а гудение процессора заглушалось очередным «Пам-пам-пам», доносящимся из магнитофона. — Слушай, — начал Андрей, ставя вазу с цветком обратно на комод, — Мне нужно сказать тебе кое-что серьёзное. — Что? Что-то случилось? Беспокойство в голосе Славы звучало скучающе, формально, впрочем, Андрей уже к такому привык. Странно ожидать великой широты эмоционального спектра от человека, который не способен на базовое сочувствие по отношению к кому-либо, кроме самого себя. Андрей приблизился к Славе, оттесняя того к дивану. Старому, скрипучему и потрепанному дивану, на котором проводил лучшие и самые небезопасные ночи с сигаретой в пальцах. Протертые жаккардовые узоры даже спустя годы не набивали оскомину. Мебель скрипнула, когда Юсупов упал на нее, ударившись ногами о край. Андрей встал на колени перед Славой, беря руки того в свои. — Случилось, — твердо заключил, сжимая крепче. Обхватывая их лодочкой, скользя кончиками пальцев по костяшкам, останавливая взгляд на синеватых венах, выступающих под кожей. Теперь эмоции на лице Славы были наконец-то яркими, не кукольными, чистыми! Растерянность его была такой сладкой на вкус, но, по мнению Андрея, не заслуживала долгой жизни. Ему нужно было что-то другое. Он улыбнулся снова, в очередной раз за вечер, но теперь не натянуто и фальшиво, и прикоснулся губами к внутренней стороне славиного запястья. Под губами быстро бился пульс, но рука не дрогнула, не дернулась в отвращении или страхе. Андрей поднял голову, смотря снизу вверх на большие карие глаза, вызывающие у него столько разных разрозненных эмоций — от гнева до радости, от раздражения до любования, от ненависти до… любви. О, эти глаза, эти ресницы, этот правильный тонкий нос! Они стоили рисунка, картины, места в галерее музея, но достались в награду только ему. — Мне нужно познакомить тебя кое с кем, — сказал Андрей, нарушая тихое романтичное любование, которому придались, как он понимал, оба. Возможно, Слава мысленно уже отменял планы с дарением бывшей цветов, во всяком случае в его глазах горела искорка, а увлекающаяся и переменчивая натура не давала широкого поля для действий. Но сказанная Андреем фраза его насторожила. — С кем? Ты скрываешь ото всех любовницу? — усмехнулся Юсупов, бросая казавшийся пытливым взгляд из-под ресниц. На деле в нем пытливости не было ни на грамм, только вера в собственные предположения. И предположения эти никак не могли соперничать с тем, что следовало. — Пойдем, — Андрей схватил Славу за руку, заставляя его подняться с дивана. Направились они в подвал. Подвал был персональной гордостью Андрея. Большой, по площади даже больше наземного этажа. Пришлось специально расширять в своё время, около двух лет назад, когда он только здесь поселился, наконец-то в одиночестве, без родительского или братского надсмотра. Совсем небольшой квадратный пяточек, на котором они стояли, был окружен настоящей лесной обителью, отгороженной решеткой с квадратами железных прутьев, позволяющими просунуть через них руку аж до плеча. Широкое пространство было занято массивными, в человеческие тела бревнами, некоторый из которых лежали, другие же упирались в стены, покрытые мхом, столь бурно разросшимся в сырости; комьями земли, разбросанными по полу, через которые проросла насыщенно зеленая трава, темная, совсем не похожая на обычную, растущую под солнцем. В дальнем углу были набросаны десятки огромных валунов, обустроенных в виде пещеры. Андрей устанавливал их самолично, стирая руки в кровь, в полете мысли забыв о таких простейших мерах предосторожности, как перчатки. Впрочем, все остальное тоже располагалось им самим. Например, большие кусты в горшках, стоящие посреди комнаты и по краям, спускать которые с подвальной лестницы было той еще проблемой. И, чем он гордился в особенности, разросшиеся лианы на стенах, подвешенные у самого потолка и закрывающие серый камень. Эти наглейшие растений поначалу не желали приживаться в столь низких условиях, но со временем либо привыкли, либо смирились с волей хозяина. Освещалось все это великолепие длинными линейными фитолампами, перемежавшимися с обычными люминесцентными. Андрей почувствовал, как рука Славы, сжимающая его руку, дрогнула. Теперь это точно был ужас. — Ты держишь в доме, — голос повышался, пока не достиг визгливого крещендо, — это? Андрей поморщился. Мало того, что его напрягло такое невежливое отношение к Герману, абсолютно не заслуживающему подобного обращения, так еще и обычно приятный голос, заставляющий своей мягкостью терпеть бесконечный поток голосовых сообщений, теперь вышел на режущие ухо визгливые ноты. Это было совсем неприятно, и немного нарушало сложившуюся атмосферу романтики и предвкушения, в которой полностью потонул Андрей. — Да. — ответил он. — Мой брат работал в зоопарке раньше, но тот закрыли из-за каких-то проблем с санитарной инспекцией и Обществом по защите животных. Брат знал, что этот детеныш не переживет проблемный переезд в другой зоопарк, который планировался новыми владельцами, вот и забрал его домой. Я помогал выхаживать, очень привязался. У него слабое здоровье и старый перелом в передней лапе, который неправильно сросся. Все только усугубилось невниманием смотрителей, пришлось проводить операцию с вырезанием части кости. С тех пор он немного прихрамывает, видишь? — Я не вижу, слишком в шоке от того факта, что ты держишь эту огромную зверюгу дома. Он на меня не бросится? — Слава отступил на шаг назад, но Андрей не дал ему уйти дальше, крепко сжимая за руку. — Его зовут Герман, — как можно мягче сказал он. — И не нужно так паниковать, это всего лишь гепард. Их можно содержать в домашних условиях, они гораздо более мирные, чем другие кошачьи, и быстро привыкают к людям. Он совсем ручной, ты даже можешь его погладить. — Правда? А он мне руку не откусит? — с сомнением, но заинтересованно проговорил Слава. — Нет конечно, что ты, — Андрей рассмеялся в ответ, радуясь, что первый страх от нового знакомства прошел. А также тому, что природная невнимательность позволила Славе проигнорировать широкие полосы от когтей на бревнах, обнажающие светлую древесину, и испугаться еще сильнее. И подтолкнул его ближе к решетке. А сам сделал шаг назад. Заводя руку за спину, в небольшой нише нащупывая потрепанную биту, с содранным местами черно-белым рисунком. Еще чего, так он и даст этому болвану и в самом деле прикоснуться к Герману! Познакомились — и на этом достаточно. Юсупов всё равно не оценит великолепие жесткой пятнистой шерсти, и благоговение, которое находит, когда видишь перекатывающиеся под нею мышцы, и красоту больших насыщенно оранжевых глаз. Слава протянул руку к носу зверя, открытой ладонью вверх, давая почувствовать свой запах. Но Герман едва повернул голову. Умное животное, уже знает, что каждый новый человек так делает, а после — падает. Как и сейчас. Хозяин широко размахнулся битой, и нанес удар. Глухой удар прозвучал слишком громко в тишине. Последовавший за ним шум падения заставил Андрея прикрыть глаза. Первые несколько раз он ошибался, ударяя либо настолько сильно, что слышался чавкающий звук вместе с треском костей черепа, либо настолько слабо, что его оглушали непонимающие крики. Это было всегда некстати, но пара дополнительных ударов решали вопрос. Андрей выдохнул, расслабляясь. Основное дело сделано, можно расслабиться. Он улыбнулся, слыша сверху звук знакомой песни из магнитофона. «Как мне может быть больно, когда я с тобой?» *** 18 мая, пятница Сегодня, сегодня! Свершилось! О, Слава, любимый мой Вячеслав, как же прекрасно твое неподвижное лицо! Перед твоим приходом я волновался, как школьник, однако все прошло идеально. Не уверен, почему, но «Сладкая Каролина», поцелуи в запястье и взгляд в глаза на всех действуют очаровывающе, на женщин ли, на мужчин. Человеческая натура так предсказуема… Стоит только увидеть немного заботы и принятия да всё это в романтическом флере — тут же готовы хоть, хах, гепарду в пасть, очертя голову. Хотя к чему мои рассуждения сейчас и здесь, если я сам едва не потерял голову, потому что, как и всегда, мой выбор пал на человека с нежными и тонкими чертами и большими глазами, как и всегда, едва ли не пустого изнутри. Но стоило ему приблизиться к Герману… К моему лучшему, любимому, очаровательному Герману, прелесть которого для меня не затмит никакой человек, как я решился окончательно. В шевелении кончиков его черных ушей смысла больше, чем во всей жизни Юсупова, во всяком случае для меня. И я ударил. Старой доброй битой, еще из детства. Помню, как отец перед смертью передал ее моему старшему брату, а тот бросил ее здесь, в этом дома, не желая напоминать себе о былом. Меня же память не пугала, скорее, злила. Поэтому и этот предмет придавал сил и решимости. Была, конечно, проблема — я не был уверен, очнется Юсупов или нет. В этом плане мои расчеты далеки от идеала. Но, когда я проверял в последний раз, на шее его чувствовался очень слабый пульс, совсем не такой, как на запястье несколькими минутами ранее. Поэтому привязал его на всякий случай к стулу внизу. Сам стул привинчен к полу, расположен в самом темном углу подальше от железной ограды, совсем не привлекая внимания, нарытый полотном из искусственной кожи, как инструмент какого-нибудь маньяка. Но я не маньяк! Я не одержим убийством, просто это самый простой способ обеспечить Германа кормом достаточного качества, и, что самое лучшее, иногда этот корм еще шевелится, позволяя моему обожаемому размять косточки, побороться, почувствовать себя настоящим хищником, загоняющим добычу. Я бы хотел дарить ему это чувство чаще, поэтому вывожу его как можно чаще дальше за город, в леса, но даже там подходящая добыча встречается крайне редко, приходится приводить самому. Однако стоит вернуться к вопросу о маньячестве. Психологи описывают маньяков как не привлекающих внимание, склонных к разговорам о других убийцах, неприязненно относящихся к людям, убивающих с особой жестокостью… И что-то там еще, о высокомерии и вспышках агрессии. Но я вовсе не такой. Да, внимание привлекать не люблю, но к людям стараюсь относиться хорошо, хотя бы внешне, пусть и внутренняя неприязнь присутствует. Об убийцах не говорю, только пишу о них рассказы. Высокомерие? У Юсупова его было больше, чем у меня, так что кто из нас еще подходит под описание! Вспышки агрессии… *** Андрей отвлекся от тетради и ручки, и нахмурился. На окраине подсознания мелькала какая-то мысль, какая-то закономерность, но он никак не мог понять, в чем дело. От мысли его отвлекло шуршание внизу. Должно быть гость очнулся. Так не вовремя. Андрей спустился вниз, в подвал, и тут же, игнорируя назойливое шевеление, подошел к Герману, протягивая руку через прутья клетки. Пальцы вплелись в жесткий мех, снова отправляя его в Нирвану. По предплечью щекочуще прошелся жесткий язык. Очередное движение сбоку отвлекло от эйфорично-медитативного состояния, в котором Андрей пребывал, поглаживая одной рукой шерсть, а в другую позволяя тыкаться влажному носу. Он последний раз провел рукой по пятнистой макушке, и с сожалением отошел. Тихие стоны раздражали, но бледное лицо всё еще доставляло эстетическое удовольствие. Красивый — тонкий и звонкий, как звук флейты — таким он был и таким Андрей его запомнит. Только глаза закрыты. Непорядок. Андрей быстро взбежал по лестнице и направился комоду. Где-то там лежали нитки. Он схватил катушку с воткнутой между черных ниточек иголкой и бегом направился обратно. За время его отсутствия глаза немного приоткрылись, обнажая подрагивающую радужку. В первый раз увидев подобный эффект, Андрей очень удивился, но потом, с помощью Интернета, понял, что нистагм — а именно так называлось это подергивание — вполне типичная вещь после сотрясения мозга. Как и учащенное дыхание, и наконец-то наполнившиеся розоватым щеки, и капельки пота на лбу. Их он аккуратно вытер подолом футболки. Они нарушали картинку. Глаза Славы полностью открылись, но зрачок все еще не мог сфокусироваться на Андрее, который специально присел, чтобы смотреть глаза в глаза. Но вот напротив появилась толика понимания. Ресницы дрогнули, губы открылись в попытке схватить побольше воздуха. — Только не кричи, — сказал Андрей, прикрывая эти тонкие губы ладонью, — Мне не нравится, когда ты кричишь, тебе не идет. — За что? — пробормотал Слава — Андрей почувствовал легкое дуновение воздуха на пальцах, — Что я тебе сделал? Андрей улыбнулся. — Ничего, — он пожал плечами. — Просто так вышло. А теперь, прошу, открой глаза. Они прекрасны, я хотел бы запечатлеть твой взгляд в своей памяти на долгое время. — Что ты со мной сделаешь? Я не хочу! — Слава все-таки сорвался на крик. Андрей поморщился. Теперь наполнившиеся слезами и покрасневшие глаза уже не казались ему настолько прекрасными, но все ещё заслуживали внимания, поэтому он поднял подол славиной футболки, обнажая плоский живот, и, скомкав ткань насколько это возможно, запихнул ее в этот крикливый рот. Даже здесь, сейчас всё, сказанное Славой так и сквозило эгоизмом, думалось Андрею. Нет бы умолять о пощаде, но он только трясется со своими чувствами. — Открой, пожалуйста, глаза, — ещё раз попытался Андрей, не теряя надежды, отрывая зубами два локтя нитки и вдевая её в ушко иголки. Слава замычал, мотая головой. Его ресницы слиплись, щеки покраснели. Теперь все черты его лица казались ярче, выгодно выделялись. В невнятных звуках Андрей расслышал, кажется, что-то вроде «Я не хочу умирать», что его не особо взволновало. Он только смахнул челку с глаз и приступил к делу, которым собирался заняться еще добрых пять минут назад. Мычание стало гораздо громче, когда игла в первый раз проткнула кожу. Выступила капля крови, тут же стекшая по щеке, как очередная слеза. Андрей приподнял и оттянул веко, прикусывая губу в напряжении, и отвел руку вверх, следя, чтобы кончик нитки не прошел в дырочку. Следующий укол пришелся на неподвижную часть века, чуть ниже брови. Здесь он старался захватить только кожу, не затрагивая круговую мышцу. Слава, кажется, старался не шевелиться. — Молодец, — сказал Андрей, — У тебя неплохо получается. Да и делают люди пирсинг на лице, значит это не так уж и больно, верно? — он улыбнулся, отклоняясь назад и осматривая проделанную работу. Игнорируя мелкую дрожь в теле напротив, блеклый красноватый потек на ярко-розовой щеке, доходящий до белой футболки и впитывающийся в нее, расползаясь красным пятном, он снова оттянул подвижное веко, делая новый прокол. — Хотя был у меня один. Не помню, как его звали, скажем, Леонид. Глупое имя, никогда не знаешь, как его сократить, — Андрей шумно вдохнул появляющийся в воздухе тонкий запах железа и продолжил. — Леонид кричал так, что никакие кляпы не помогали. Пришлось его вырубить, — он натянул нить, смотря, как Слава резко дернулся. Последовавший за этим судорожный всхлип был усладой для ушей. Приятно, когда работа окупается. Андрей сделал новый стежок. С этим глазом покончено. Но следовало закрепить нить. Он просунул иголку под уже сделанный стежок, и медленно натянул нить, наблюдая, как сминается кожа между скрещенными нитями. Красного стало больше. Черный цвет нити уже казался бордовым, красивым, насыщенным бордовым, как говорят еще пижоны — оттенка бургундского вина. И глаз был теперь открыт. Зрачок расширился и растерянно метался. Веки казались украшенными яркими тенями, но неумелым визажистом. Красный размазался, и оттенял, о, как оттенял, богатый карий радужки. Андрей любил такое сочетание. Он перешел к другому глазу. Но здесь ему не позволили сделать ни одного прокола. Слава замычал, рычащие звуки пробирались сквозь слабый кляп, он шатался взад-вперед, будто в трансе, мотая головой, упрямо ускользая от рук, тянущихся к его глазам. Тело судорожно тряслось, неприятно хрипел стул по каменному полу, скрипели веревки, стягивающие запястья и лодыжки гостя. Кляп, пропитанный влагой и кровью, выпал изо рта, обнажая следы зубов, и давай шумному вдохну разогнать воздух. — М-да, — проговорил Андрей, морально готовясь. Громкое: — Помогите! — разорвало тишину подвала. Герман встрепенулся в клетке, беспокойно шевеля ушами, и встал, отходя к каменной пещере. Черный кончик хвоста подрагивал, в нетерпении или раздражении. Он прилег у входа в свою темную обитель, и посмотрел на хозяина, лениво моргая в ожидании. Андрей действовал быстрее. Ему казалось, что боль, которой удостоился его гость, была слишком мала для таких отчаянных криков. Он резко махнул рукой, и с влажным чавканьем воткнул иглу в широко распахнутый глаз, не обремененный черными стежками. Повисшая между глазами не оборванная нить задрожала, ложась на вскинутое в агонии лицо, являвшее собой продолжение выгнутой спины. Слава пытался закрыть глаза, но одно веко беспомощно дергалось, лишь разрываясь и изливаясь новыми каплями крови, другое — застыло в бесплодной попытке преодолеть торчащую в середине черного зрачка иглу. Тело дрожало и дергалось беспомощно, сдвигая снова и снова стул на жалкие сантиметры вперед, только ближе к своему мучителю. Тот вздохнул. Крики мучали уши, вечер перестал быть томным, настроение стремительно падало. Он больше не был настроен на беспечное любование, скорее наоборот, жаждал не видеть эти глаза больше никогда. Отошел к клетке, открывая ее и приветственно распахивая объятия бросившемуся навстречу хозяину Герману. Тот поставил тяжелые лапы с аккуратно убранными когтями Андрею на плечи и лизнул испачканную случайной красной каплей щеку. Андрей счастливо вплел пальцы в короткую шерсть, чувствуя под руками торчащие лопатки и мышцы. Держать такого сильного зверя в своих руках, зная, что он не причинит вреда — как хищник хищнику, равному по силе — нет ничего приятнее. Он провел ладонями по пятнистому меху, хмурясь на секунду почувствовавшимся под кожей ребрам, и тут же отстранился, смотря в большие и умные желтые глаза. — Не беспокойся, дорогой мой, — широко и искренне улыбнулся, — я принес тебе покушать. С хрустящими косточками, как ты любишь, — потрепал большого кота по загривку и отстранился. Стул с гостем въезжал в клетку со скрипением, которое прекратилось, стоило камню смениться землей и травой. Крики все не прекращались, как и беспомощные дергания, который Андрей игнорировал, пусть и не раз едва не уронил тело на бок, повинуясь инерции. Но вот стул замер в середине клетки, как раз рядом с одним из поваленных на бок стволов дерева, испещренных глубокими царапинами. — Приятного аппетита, — сказал Андрей Герману, отводя прядь прилипших ко вспотевшему лбу Славы волос, и сделал приглашающий жест. Уходя вверх по лестнице на первый этаж, он в детском жесте заткнул уши пальцами, не желая слышать влажные чавкающие звуки, хруст костей, и, что главное, затихающие хрипы, эхом отдающиеся по каменным стенам. *** Но я вовсе не такой. Да, внимание привлекать не люблю, но к людям стараюсь относиться хорошо, хотя бы внешне, пусть и внутренняя неприязнь присутствует. Об убийцах не говорю, только пишу о них рассказы. Высокомерие? У Юсупова его было больше, чем у меня, так что кто из нас еще подходит под описание! Вспышки агрессии… О чем это я говорил? Не помню. Совершенное застилает мозг, как темное полотно. Мне не жаль, нет, ни капли. Даже сейчас, когда я слышу приглушенные каменным фундаментом и железной подвальной дверью крики, все затихающие, как будто уходящие вдаль. Герман больше не голоден, и это главное. Совсем скоро закончат забор, и можно будет гулять его во дворе, не томя в неволе целыми днями, прежде чем отвезти на природу. У него будут настоящие прогулки! А сейчас у него есть настоящий здоровый корм. Вот что важно. Нужно начать новый рассказ, но я не могу выдавить из себя ни строчки. Вдохновение потеряно, стерто назойливыми криками, испорчено истеричной дрожью. Ах, ну почему же каждый раз они оказываются так слабы? А я всё стараюсь и стараюсь, раз за разом. Иногда мне даже удается не поддаться эмоциям и довести работу до конца. Но сейчас я не смог. Слишком уж раздражающий гость попался. Возможно, мне стоит хоть раз выбрать кого-то цельного, наполненного, как тяжелый кувшин с водой, талантом. Но раз за разом, раз за разом, меня притягивает пустота, обрамленная красотой. Что ж, таково моё проклятие, такова моя суть.