Дурные плодородные земли

Фалько любил бродить по пшеничному полю в месяц липы — пушистому, зелёному, только-только начинавшему золотиться. Он мог часами наблюдать за морем трав, переходящих в волны холмистых лугов и нежнейшую цветочную пену. От вида подрагивающих от ветра бутонов и качающихся колосьев всегда становилось легче. «Таким, как мы, надыть, чтоб перед глазами мельтешила дребедень, — часто говорила прабабка. — Шмель мотался, веточка качалась. Оно от мыслей спасает дурных». Но сегодня Фалько не бежал от мыслей, он шёл к ним. По зарастающей тропке, около заброшенной и давно разобранной мельницы — камень растащили, оставив преющую деревянную опалубку. Юноша пробирался через заросли репейника к сухому логу, у основания которого застыло сокровенное чучело. Дре́внее-древнее чучело, древне́е прабабки. Уродливый череп на шесте с косой жердью рук. Птицы держались от него за сотню саженей (да и селяне во время посева и жатвы), лишь кузнечики и цикады осмеливались петь рядом с «ужасом полей». Хотя Фалько не видел в нём ничего ужасного. — О-о-о-о-освободи-и-и-и-и… ми-и-ен-я-я-я-а, — надрывно, как если бы на костях было мясо, визжало чучело. Абсолютно ничего ужасного. Голоса — мелочь. Фалько, как говаривала прабабка, особенный, ему не привыкать к странностям мира. — Здравствуй. — Юноша кивнул, провёл пальцем по зубам черепа. — Я хочу увидеть. Снова. Покажи мне, чучело. Погладил неровную челюсть, коснулся блестящей скулы и трещины на виске. Фалько знал, что обладатель черепа при жизни был красивым. Он представлял, как кости покрывает слой надкостницы, мяса, хрящей, тонкой кожи, как в глазницах набухают глазные яблоки. Последними прорезаются зубы на месте редких дыр, а вечный оскал смерти скрывают тонкие губы. — Покажи. Кем был этот человек при жизни, Фалько понимал с трудом. Но всё, что ему было нужно, — это видения прошлого, которое у чучела было насыщенным. — О-о-ос-с-с-с-свободи-и-и-и! — Покажи мне, чучело. И чучело показывало. Девушка сидела на камне возле озера и медленно расшнуровывала модную рубаху с узорными нашивками. Шёлковые чулки с интригующими эротическими узорами на подвязках лежали рядом, на традиционно ведьмовском зелёном платье. Девушка поджимала пухлые губы и выгибалась, позируя, словно актриса. Собственно, само место выглядело как сцена амфитеатра — открытое, хорошо проглядываемое со всех сторон. Рафинированными, сладостными движениями она стянула одежду, после чего погрузилась в воды. Солнечный свет бликами заиграл на её мокрой коже. От этой картины любой нормальный мужчина давно бы потерял дар речи и ясность ума. Мужчина не то чтобы ненормальный, но чуть более разумный, заподозрил бы неладное: красавица, одна в этом безлюдном, безбожьем месте, да и что это за существо, которое, купаясь, не сморкается, не харкается и не подтирает зад? Чародейка с Авалона? Видно, так и считал юный рыцарёнок, выглядывающий из-за валуна. И вот надо было коню, чьи удила любопытный наблюдатель сжимал в руке, заржать. Девушка обернулась и, нисколько не стыдясь, засмеялась и призывно махнула рыцарёнку, мол, подходи. Вскоре она уже выковыривала глазные яблоки у трупа, вырывала зубы, потрошила брюхо, собирая урожай для колдовства. Одурманенный конь равнодушно щипал травку. Если кто-либо оказался поблизости, он бы увидел, как морок развеялся, и на месте девушки возник обнажённый мужчина, по локти залезший в потроха. Так же этот «кто-либо» мог заметить, что одежды морок не коснулся и модная рубаха, шёлковые чулки да зелёное платье так и остались рубахой, чулками да платьем. — Ты был странным, — сказал Фалько, — и злым. Ты заслужил душой остаться в чучеле. Но мне тебя немного жалко… — О-о-о-о-освободи-и-и-и-и! — Как-нибудь расскажешь мне, кто или что покарало тебя, хорошо? Но не сейчас. Мне надо к маме. А потом к бабушке. Она стала кричать громче, представляешь? Не думал, что такое возможно. И так сухо, словно кричит не ртом, а костями. Ей больно, сгнили ноги. А ещё она сошла с ума. Когда затихает, мы поим и кормим. В прошлый месяц липы бабушка предсказала, что умирать будет двадцать ночей. Значит, осталось двенадцать, и сразу после этого я стану хранителем. Смогу пригонять дожди, возрождать погибшие травы. С тобой смогу поговорить… Ты рад? — О-о-о-о-о-о-о-о-о-ос-с-с-с-сво-о-о… — Вот я рад. И папа будет мною гордиться. Наконец-то. Что ж, мне пора. Удачи тебе, чучело. Фалько легко похлопал по выпирающей скуле черепа и побежал по тропе, скрылся в логу. Пошёл у гремучего ручейка, по дороге встречая родственников и приветственно кивая им. Вот прабабка с отрубленной головой, кузен и кузина, покрытые лоснящимися бубонами, опухшая от гнилостных газов двоюродная сестра — кормилица, иссохший от старости дедушка, удушенный пуповиной брат, измученная желчной горячкой тётя. Впереди всех, у куста иссохших роз, стояла мама, навеки застывшая в прекрасной родовой агонии — изнеможённое лицо пунцовое от напряжения, а всё, что ниже пояса, покрыто коркой крови, бесцветной сукровицы и желтоватой мочи. Несмотря на следы смерти, можно было заметить, что сын как капля воды похож на неё — несуразно угловатый, веснушчатый и с как будто вечно заплаканными голубыми глазами. — Ты поздно, — строго сказала мама. — Опять был у черепа, Фалько? Десятки голосов ворвались в голову юноши: — Молодёжь нонче дурная пошла! — Надо было сразу чучело сжечь. Но нет, решили, что мразь эта птиц дельно отгоняет! — Даже я в своё время не заигрывала с нечистью. — Совратил, говорю, нечистый! — Внучок, радуйся, что я мёртв, а не то высек бы как следует! — Фалько, — голос мамы прервал хор, — это демон. Понимаешь? — Он показывает интересные вещи, мам. — Тебе девятнадцать лет, Фалько, а ты до сих пор наивен. — Однако юноша почти не слушал мать, с приоткрытым ртом наблюдая за разбивающийся о поваленный бук ручеёк. — Эх, Фалько… У тебя слишком сильный дар. — Не в даре-то дело, Роз, — просипела отрубленная голова прабабки. — Муженёк твой виноват. Его кровь взыграла в сосунке. Тупеньким уродился, аки вон то бревно. — Баб, — выдохнула мама. — Тако оно и есть! Но да в чан твоего козла. Что с дочей моей, сосунок? — Она громче кричать стала, — Фалько наконец перевёл взгляд с ручейка на предков. — Брюхо надулось, ноги почернели, как будто их подожгли. В ступне одной даже черви гнездо устроили. Заметили мы это, когда бабушка дёрнулась так сильно, что палец отпал и хвосты их показались. — Антониев огонь, — равнодушно заметила мама. — Зёрна и муку вы… — Сожгли. Я сразу же сказал так сделать. — Тупенький, да не совсем, — с гордостью просипела прабабка. — Жду не дождусь, когда доча сюды придёт. Вот плохо, что крепкая она шибко — подыхать долго будет. Тело хороните рядом с моим! — Хорошо. — Ты готов? — спросила мама, глаза с лопнувшими капиллярами смотрели с заботой и нежностью. — Готов. — Фалько! Возглас этот напугал потому, что голос звучал не у юноши в голове, а снаружи, объёмный, реальный. Папа спускался в лог, огибая репей и крапиву. Вблизи он, несмотря на горбатость, был на голову выше сына. Фалько не любил смотреть в его грубое, но добродушное лицо, всегда разглядывая заскорузлые руки плотника. — Фалько, поговорить надо. — Приползла грубая скотина! — заголосила прабабка. — А на шее-то крестик, — заметил иссохший дед. — Тфьу! — Арне, — выдохнула мама, — ты тут не один. Фалько передал её слова. Мужчина кивнул в ту сторону, куда указал сын, осклабился. Мама едва заметно улыбнулась. — Знаю. Я хотел прилюдно просить. Сын, откажись от дара. Улыбка слетела с губ мамы. Секундное затишье — шелест листвы, пение ручейка — взорвалось бессвязным воем мертвецов и доводами папы. Оглушённый, Фалько пошатнулся. — И без этой чертовщины справляются в нашем селе. Сына, всё это лишнее и нечистое, дурное, без бога. Ты один остался в роду, так прерви это извращение. — Чертовщина, нечистое, дурное, без бога, — верещала прабабка. — Оть, ссаный лопух! Ссаный лопух! Слово-то ещё якое сказанул — изовращение. Голова твоя хворая — изовращение, а не дар. — Справляются в селе без нас? — хохотал кузен. — Пусть они попробуют без хранителя виноград здесь вырастить. Да хоть пшеницу и рожь продержать! Фалько взглянул на маму, ожидая увидеть искажённое не только от вечной агонии, но и от обиды лицо, однако она смотрела на мужа со снисхождением, как на сказанувшего глупость ребёнка. Уверенная в своей правоте, она кивнула сыну: — Фалько. — Фалько? — спросил папа. — Ф-фалько! — вырыгнула прабабка. — Я стану хранителем. — Ты боишься, что ничего не знаешь из ремесла? — тут же спросил папа. — Да, ухаживали за тобой как за девицей, дескать, избранному руки незачем марать. Но, поверь, стоит тебе взяться за что-то, как оно начнёт получаться. Не сразу, конечно. Будешь столяром, как раз подмастерье надо. Можешь и у меня учиться. Юноша покраснел, внутренне согласившись с папой, что ухаживали за ним «как за девицей» и ничего к своим годам он не умеет. Но, скрыв пристыженность, он гордо вскинул подбородок и бесстрашно — ну, почти — взглянул папе в лицо. — Я стану хранителем! Мужчина лишь усмехнулся: — Время есть, Фалько, подумай. Роз… люблю тебя. Ещё раз кивнул и осклабился жене, но в той стороне её уже не было. Была голова прабабки, тут же не преминувшая оскорбительно взвизгнуть. Роза проводила уходящего мужа насмешливым взглядом и лёгкой улыбкой. — А и в самом деле, баб, Фалько наивностью в Арне пошёл.