Дурные плодородные земли

Поваров, слуг, даже местных потаскух обоего полу загнали на кухню, что загремела, запылала как ведьмовской котёл. Запахло жареной дичью, варёными бобами, выпечкой. К трактиру то и дело прибегали посыльные с пирожными, кругами сыра, вафлями, мёдом, специями. Чуть опосля всех посетителей выгнали, наиболее упёртых купцов даже прогнали пинками, как каких-то бедняков. От порога к воротам расстелили ковры, столбы украсили лентами, а местных детишек-оборванцев — белым «ангельским» тряпьём и приказом петь псалмы. Наконец, прибыла долгожданная кавалькада священнослужителей в сопровождении дюжины сквайров и нескольких баронов с гербами на вымпелах. Как только архиепископ Иоанн Третий, блеснув золотой епитрахилью, слез с коня, мерзко, но всё же душевно заголосил хор оборванцев. Хозяин трактира с дочерью просеменили к священнослужителю. Лупоглазая дочка, не зная, что делать, почти поцеловала протянутую руку Иоанна, но девицу вовремя остановил ближайший монах, повернул к себе и перекрестил. — Ваше Преосвященство, прошу! — с трудом перекрикивал мерзкий хор хозяин трактира. — Ваша светлость, — обратился он уже к стоящему рядом с архиепископом маркизу де Куртене. — Прошу! — «Ваша светлость»… — хмыкнул польщённый обращением маркиз. Во главе стола сел Иоанн Третий, по левую руку разместился местный епископ, по правую и чуть ближе — маркиз де Куртене. И так далее до самых низших, но всё ещё значимых званий. Понесли блюда. Мучная каша на молоке и мёде с пышным белым хлебом; варёная в сливках, а потом пропечённая с фигами и изюмом форель, обжаренные до хрустящей корочки кролики с соусом из сладкого миндаля, туша кабана в бульоне с шафраном, корицей и имбирём, жирный голубиный суп с репой, бобами и плавленым сыром, корзинки с пирожными и ягодными вафлями с засахаренными орехами… Ели молча. Музыканты громко играли на лютнях, рожках, цимбалах, виолах и флейтах. Иоанн деловито обгладывал мясо на костях, наслаждаясь последними днями до поста. Рукава рясы то и дело норовили запачкаться в соусе, а расшитая золотом митра — свалиться с головы в кушанье. Маркиз де Куртене ел осторожно, нехотя, но всё равно замазал герб с изображённым на нём котом и чёрным колдуном. Засопел. — Чьё вино? — спросил епископ у стоящего рядом хозяина трактира. — Эм… Самое… Самое лучшее. Елисейское, Ваше Преосвященство! Что-то не так?.. — Всё хорошо. Можешь идти. Елисейское вино, — обратился Иоанн уже к де Куртене. — Таким сладким и ароматным не грех напиться, как великому Ною. Отменный напиток. Так и не скажешь, что подобное великолепие заготавливают здесь, недалеко — в каком-то богом забытом селеньице, что Елисейскими полями зовётся. И что за удивительная странность: в соседней деревушке даже сорняки расти не хотят, а в Елисейских полях на тебе и виноград, и даже спаржу. Пути Господни неисповедимы. — Воистину! — буркнул де Куртене. — Воистину, — повторил Иоанн, кинул кости тощей собаке и продолжил подозрительные речи: — Будь моя воля, пил бы каждый день елисейское вино. Прелесть. Красота. Вот только, знаете, маркиз, красота бывает обманчивой, она прельщает человека. Она есть временная суета. А ещё хуже, если красота эта идёт не от бога. Маркиз де Куртене заёрзал на стуле, как провинившийся школяр. На лице буквально проступили все неутешительные мысли. Было видно, что мужчина сожалеет о согласии сопровождать архиепископа с кортежем. — За маской красоты может скрываться страшная ересь. — Архиепископ разломил пышную булочку с изюмом и макнул мякоть в сливки. — Страшная, страшная ересь. А ересь — есть зло. И какой бы красивой она ни была, не стоит забывать слова Августина Блаженного: «Зло есть не что иное, как умаление добра, доходящего до полного своего исчезновения». Фразу Иоанна эффектно подчеркнул затянувшийся скрежет виолы. — А значит, зло и вместе с ним ересь допускать нельзя. Однако мало кто может на это решиться, тем более когда ересь создаёт такое прекрасное вино… Даже короли, да чего уж там — даже сам Папа Римский может попасть под влияние ереси. Закрыть на неё глаза. И как тогда быть? — Иоанн отпил из кубка. — А я скажу. Надо помогать. Надо помогать нашим ближним. Если у них нет духу справиться с ересью, то придётся это сделать их друзьям. Во имя любви. Да, мы лишим наших сеньоров драгоценного вина, яблок, лимонов, груш, крупного пшена. Но опять же во имя любви, ведь «любовь не делает ближнему зла». Понимаете? — архиепископ снизошёл до шёпота, почти неразличимого во время шумной игры музыкантов. — Нет, — шепнул в ответ де Куртене и тут же постарался исправиться: — Но звучит, как бабка моя говаривала, «резонненько». В глазах Иоанна Третьего засверкали адские молнии, но он не потерял самообладание, мягко улыбнулся, наклонившись ближе к маркизу. — Я предлагаю стереть с лица земли Елисейские поля, — спокойно и на этот раз однозначно сказал священнослужитель, поигрывая кубком. — Обиталище ведьм и колдунов. Не убивать крестьян, но прикончить дьявольских жрецов и сжечь проклятые земли. Довольно терпеть их колдунства во имя какого-то там дешёвого вина и свежей спаржи. — Иоанн отставил кубок. — Папа прощает им прегрешения за виноград, король Эдуард Седьмой только рад адскому плодородию. Но я не могу терпеть этой мерзости. — Ваше Преосвященство, — вздохнул маркиз, — но это даже не мои земли и не земли моего сеньора! Если я нападу на Елисейские поля, то Эдуард развяжет войну Ричарду! — Тише, — шепнул архиепископ. — Тише. Никакой войны между королями не будет. Ведь на земли Эдуарда Седьмого двинутся не бравые воины Ричарда, а… разбойники. Без гербов и чести. — Всё равно нет. Бесчестное кровопролитие не по мне, Ваше Преосвященство. — О нём и не идёт речи. Это святая война. Почти как крестовый поход в Палестину, но заведомо успешный. Во имя правды и бога, герцог де Куртене. — Я маркиз. — Разве? — неискренне удивился архиепископ. — Мне казалось, вы уже давно повенчались с моей племянницей герцогиней клименской. Она восхищалась вашими портретами. Да и негоже такому бравому воеводе оставаться маркизом. Вам подчиняются воистину королевские войска, а вы до сих пор какой-то там маркиз. Исправляйтесь. Но, знаете, моя племянница уж слишком религиозна — это у нас семейное. И романтична. Замуж она хочет только за настоящего рыцаря, несущего божью волю и огненным мечом карающего еретиков. Ну так что скажете, будущий герцог де Куртене?

***

— Мне страшно, — признался Фалько чучелу, держа его череп в руках и поглаживая кость под глазницами. — Мне страшно, что я не справлюсь, не смогу договориться с Госпожой и потеряю бабушку. Остался всего один день до её смерти, представляешь? Один день до того, как я получу дар и стану хранителем. Мама говорила, что всё получится. Что не было такого в роду, когда кто-то из предков оплошал. Правда, кузина, услышав это, хотела что-то добавить, но на неё накричала прабабушка… Мне страшно, чучело. Вдруг я стану плохим хранителем, и это прекрасное поле сгниёт на корню, а твоя душа так мне и не откроется? Вдруг я подведу всех своих предков и жителей села? Только папа будет этому рад, он ведь против магии. Но как все эти колосья вырастут без неё в наших землях? Как без неё он сможет снова поговорить с мамой? Он ведь сильно её любит! — Ос-с-с-с-свободи-и-и-и-и-и… мэ-э-э-е-еня-я-я-а-а-а-а-а! — А ещё, чучело, меня пугает смерть. Бабушка продолжает кричать, сколько бы мы не поили её декоктом из мака и конопли, датуровым эликсиром. У неё треснули все зубы — так она их крепко сжимала. Каждый день я меняю ночное корыто, мою, пытаюсь кормить. Она пахнет кисло, горько и сладко. Несколько раз меня вырвало. А ещё я плакал. Как же мне стыдно! Плакал, когда она, ещё в самом начале, очнулась ни с того ни с сего, улыбнулась, позвала меня, погладила. «Тлапатль и микситль, — сказала. — Из них давайте настой, с ними больно не будет». Улыбнулась шире, взяла мою руку и стала загибать пальцы. «Rubor, calor, tumor, dolor, function laesa. — Загнула последний палец. — Краснота, жар, отёк, боль, ох, какая страшная боль и медленная смерть, Фалько. Ох, какая страшная боль!» Я не хочу умирать, чучело. Я знаю, что смерть — не конец, но я не хочу умирать. — О-о-освободи-и-и-и-и… Краски мира перемешались, контуры размылись, а звуки слились в замогильную какофонию. Лишь череп в ладонях остался целостен, чёток. Отвисшая челюсть закрылась с щелчком, кость заросла плотью. Скуластый мужчина хмыкнул, поджал тонкие губы. — Куда спешишь, малышка? Девочка лет семи замерла, без страха обернулась на голос. Личико грязное, но милое. В руках — корзинка, прикрытая платочком. — К бабушке… А вы волшебник? — Да. Как ты догадалась? — Красивенький, — девочка шмыгнула, скромно улыбнулась. — Хороший волшебник? — Будь плохим, уже бы давно купался в ванне из твоей крови, малышка. — Резонненько, — ответила девочка, явно пародируя кого из взрослых. — Тебе не страшно одной гулять в лесу? — Нисколечко. Я ж по конфетной тропинке иду. Мама с папой сказали, что на ней безопасненько и чудесненько. Там в конце меня бабушка ждать будет. Странно только, что она к нам в гости никогда не ходила. Старенькая, наверное, очень. Мужчина усмехнулся, подошёл поближе. Чёрные волосы и одежды сливались с тьмой леса, казалось, что оторванная голова парит в воздухе. — А в корзинке пирожки? — Нет, травки для бабушки. А вот за пирожками я к ней и иду. Голодно у нас в семье. А бабушка, говорят, богатенькая. — Сколько у тебя братьев и сестёр? Девочка показала на пальцах свободной руки: пять, пять и один. — Дядя хороший волшебник, а где конфетки? А то иду-иду я по конфетной тропинке, а их всё нет. — Вот они. Мужчина достал из кармана миндаль в сахарном песке, марципаны и карамель, завёрнутые в вощёную бумагу. Девочка просияла. — Обычно я ими приманиваю таких вот малышек, как ты. Бери. Бабушке привет от меня. — Хорошо, дядя хороший волшебник! Спасибо вам! Мужчина проводил девочку взглядом, пока её образ не затерялся среди гниющих берёз, кустов малины и багульника. — Конфетная тропинка. Да её родители сукины дети похуже меня. Что же там за сраная бабушка обитает? Он направился в ту сторону, куда пошла девочка. Лес сгущался, по сторонам то и дело белели человеческие кости — берцовые, тазовые, крест-накрест сложенные рёбра, треснутые черепа. Исходящая вонючим паром земля хлюпала под ногами. Изначально показалось, что это огромная омерзительная курица. Вблизи химера обрела черты постройки — избы на двух курьих столбах с когтистой опорой. Конёк крыши узорным отростком рос вверх, как ободранный хвост. Корзинка валялась у лестницы, дверь была распахнута, а изнутри доносились истошные крики. Мерзотная, костлявая старуха не сразу заметила гостя, занятая тем, чтобы запихнуть визжащую девочку в ржавую печь. Широченное устье щерилось горящей пастью, глотка горнила изрыгала огонь. Когда ведьма увидела мужчину, было уже поздно — он замахнулся кочергой и как следует приложил по лысой, обсыпанной родинками макушке. Запихнул обмякшее тело в горящую пасть и плотно закрыл заслонкой, потянулся, сел в скрипящее кресло-качалку, стряхнув старого и равнодушного ко всему кота. Девочка всё ещё билась в истерике, рыдала и кричала. Начала ей вторить очнувшаяся старуха. Заглушенный рёв пробирал до мурашек, несколько резких ударов пришлось по заслонке. Девочку это тут же отрезвило, она, шмыгая, отползла от печи к креслу-качалке, спрятала лицо в ноги мужчины, крепко обняла утробно мяукнувшего кота. Старуха бессвязно орала, стучала долго. Пахло кислым мясом и горящим пухом. Вскоре всё затихло, разве что поленья продолжали трещать, а кот — мурлыкать. Неожиданно что-то сильно ударило по заслонке с оглушительным вздохом, как будто порывом ветра и с хохотом поднялось по трубе. — Душа вышла, — подмигнул мужчина. — Кажется, я описалась и окакалась сильнохонько. — Это всё, что тебя волнует, малышка? — Хочу к маме, — приготовилась зарыдать девочка. — Хочу к па… — Они мертвы, — прервал её мужчина ложью. — До того, как тебя проведать, к ним забегал. Представляешь, прям все сгорели. Случайно дом поджёг твой мелкий братишка. Как его звали, не помню?.. — Гензель?! — Ага, малышка, он. Я к твоему папке подошёл умирающему, знаешь, всему чёрному, спросил, а что с малышкой делать? И он прохрипел: «Отведи её в монастырь, там добрые люди ухаживают за сиротками». — Но папа говорить с рождения не умеет… — Вот видишь, какое чудо — перед смертью научился. Поднимайся, идти нам долго. А ещё надо эту избу дотла сжечь. Отвратительное место. Брёвна провоняли мясом и блестят каким-то дерьмом. — Бабушка, — шмыгнула девочка, — говорила, что стенки будет моим туком обмазывать… — Мерзость. Пошли уже. Ты с собой и этого вшивого кота нести собираешься? Девочка, зажавшая животинку, взглянула на мужчину заплаканными глазами. — Ох, ладно. Должна же у тебя быть хоть какая-то радость в пути. — Резонненько. — Смешно и страшно, — сказал Фалько. — Была ли в истории мораль? — О-о-о-о-о-освободи-и-и-и-и-и-и! — Но ты меня отвлёк, спасибо, чучело. Оказывается, ты не такой уж плохой. Наверное. Жду не дождусь, когда овладею даром, чтобы с тобой поговорить. Если овладею, конечно. Так не хочется предавать родственников и друзей! В селе мне все кланяются, просят урожай обильный, сахарных куколок дарят. Я не могу их подвести. Наверное, всё же не стоит волноваться. Будь что будет, к тому же остался всего один день. Мои страхи ничего не изменят. Так ведь? Фалько взглянул на череп, ожидая, что тот ответит: «Резонненько». Но череп промолчал.