Дурные плодородные земли

Стены дома были изрисованы красками на цветочной основе — примитивное солнце с палками-лучами соседствовало с луной и звёздами, на полукруге поля паслись коровы, лошади и овцы, за ними начинался частокол пшеницы с высившимся над зерном чучелом. «Вульгари», — было написано рядом, судя по насыщенности цвета, совсем недавно. Фалько погладил голову чучела, закашлялся, отмахиваясь от мух. Бабушка, конечно, перестала кричать, разве что иногда издавала тишайшие стоны, но вот смердеть начала сильней. Хоть она и лежала в крытом дровянике, примыкающем к дому, мух было много как в жилом помещении, так и в сенях. Они десятками кружили в воздухе, ползали по земляному полу и цветастым стенам, собирались ореолом над своей гниющей «святой». А сколько их тел было в тазу — не перечесть, хотя ещё недавно юноша обновил воду со сливками и мёдом, сдобрив ловушку перцем. Скрипнула калитка. Фалько выглянул в ставни. Полногрудая селянка шла от забора с лукошком, слегка согнувшись, чтобы не задеть ветви горбатой рябины. Остановилась напротив окна, поклонилась, угрюмо сказав: — Хранитель. Передала лукошко с жареной рыбой, корнями петрушки и одуванчиков, куском масла в блюдце, белым хлебом и половиной чёрного — прелести круговой поруки. — Добить бы её: страдает, — скривившись от запаха, опять же угрюмо сказала женщина, поклонилась и пошла назад. Фалько прикрыл лукошко платком, чтобы не налетели мухи, и вернулся к изучению рисунков, но уже ближе к проёму в смердящий дровяник. Там они были детальнее, цветастее потому, что в своё время их рисовала мама. И по этой же причине они были осознаннее. С пространным сюжетом. Опять же поле, но теперь не каракуля. На нём — мужчины и женщины с трупом на руках, над которым вьётся голубое облачко. Потом идёт коричневая полоса, явно из вываренной коры ольхи и груши. Мужчины и женщины держатся за руки, из земли торчит костлявая рука трупа, а облачко начинает сгущаться. Снова полоса. Из толпы выступил хранитель в венке, облачко приобрело очертания человека, а в небе над полем застыло женское лицо с пустыми глазами. Полоса. Детально нарисованное, прекрасное лицо. Волосы распущены, лоб венчает цветочная корона. Пухлые губы приоткрыты, и вот-вот с них сорвётся слово. Юноша приподнял платок, оторвал краюху чёрного и принялся жевать, иногда отмахиваясь от мух. Взглядом он вернулся к собственноручно нарисованному чучелу с надписью «Вульгари», а мыслями — к воспоминаниям об утренней истории. Тучный мужчина ждал настоятеля у приходских ворот. В опущенную движку, открывающую вид на сад, он не смотрел, но слушал пение птиц и пытался различить неторопливые шаги приближающихся людей с перешёптыванием. — Незнакомец назвался сэром Миргольтом? — Что-то не так, настоятель? — Нет. Сэр Миргольт — приятнейший и щедрейший господин. Жаль лишь, что уже как месяц умерший. Шаги опасно приблизились, скрипнули ворота. Мужчина, бывший уже как месяц умершим сэром Миргольтом, ругнулся, худея на глазах, расширяясь в плечах. Щёки втянулись, выступили скулы, глаза сменили цвет с карего на серый, а лицо украсила низкая и преотвратнейшая улыбка. Ткань чёрной мантии повисла на поджаром теле. Часть метаморфоз заметил служка, вышедший из-за ворот, но сказать ничего не успел, рухнул на землю, стоило мужчине взмахнуть рукой. Настоятель замер у входа, застонал сквозь зубы, обездвиженный: — Вульгари! — Приятно знать, что слава бежит впереди меня. Хотел я при других обстоятельствах встретиться, но да мелочи. Добрый день, ваше преподобие. Вы так напряжены — вена на лбу вот-вот лопнет. Расслабьтесь. Давайте. Ещё. — Мужчина повёл указательным пальцем. — Ещё. Вот так. — С-с-сатана! — Нет, нет, а зубы сожмите сильнее. О, смотрите, кто у нас очнулся. Служка заворочался. С ладони Вульгари сорвалась молния, тут же прошившая голову выдохнувшего бедолаги. Жирная кровь потекла по земле, глаза настоятеля заслезились. — Идёмте, а то запачкаетесь. И закройте ворота. Вот так. Что это — у вас глаза на мокром месте из-за смерти какого-то служки? Как же вы сентиментальны! А ну утрите слёзы и ведите меня, но неторопливо, открывайте рот, проговаривайте какую-нибудь чушь. Я ваш добрый друг и друг прихода. — Читать, есть, сад красивыйцветы. Гулять под мы солнце, апостол вчерамывчера читатьестьмыгулять. — Ох, заткнитесь. Так и быть, чушь буду нести я, а вы кивайте. Да, да, отличный у вас сад, если можно так выразиться, райский. Какое благолепие! Монахи, склонившиеся с лопатками и ножницами над овощами, уголками губ улыбнулись на похвалу. Мужчина и настоятель прошли их быстро, утонули среди разросшихся розовых кустов, в лабиринте трав с центром в виде древнейшей смоковницы. — Спаси-и-и-и-ите! — едва слышно шепнул настоятель. — Ваше преподобие, вы же не настолько тупы, чтобы верить в то, что я позволю вам завышать голос?  — Убийца, отвратнейший колдун, чёртов змий! — Какая риторика! Какой пыл! Вы монахам в постели то же самое говорите перед тем, как отшлёпать? — Грязный перверт. — Ваше преподобие, речь я вам вернул не для того, чтобы вы меня обрызгали слюной. Скажите напоследок что-нибудь осознанное. Или хотя бы структурно усложнённое, а не просто ряд оскорблений. Не растрачивайте последние минуты жизни впустую. — Что ты хочешь сделать, колдун? — Вот! Правильный вопрос. Хоть какое-то уважение собеседнику. Вульгари замедлил шаг, самолюбиво улыбнулся. — Что хочу сделать? Наведаться в вашу драгоценнейшую библиотеку, что, по слухам, хранит тайны востока и запада, и забрать «Lemegeton Clavicula Salomonis». — Гоетия… Призвать демона, чтобы приумножить свои нечистые силы? — Нет. Куда ещё-то? Я всесилен настолько, насколько это позволяет моя природа. Стереть с лица земли небольшой город, уничтожить королевскую армию, сдвинуть горы, ну, хотя бы средние по высоте — вполне мне по силам. Думаю, вы это безвольной плотью уже почувствовали в полной мере, ваше преподобие. Но есть то, что даже мне не подвластно. — Колдун провёл по волосам, едва заметно тронутым серебром. — Не подвластно мне, но подвластно демонам. — Зачем ты мне всё это говоришь? — прошептал настоятель сквозь зубы. — Мне одиноко. Хах! Надо ведь с кем-то делиться своими планами. К тому же вы всё равно скоро умрёте, не волнуйтесь. Как книга окажется у меня, карнавал закончится. Я прикончу всех прихожан, выжгу это место дотла, а вас, с моего глубочайшего уважения, наверное, заставлю сброситься с балкончика библиотеки. Это ведь к ней мы сейчас идём, к этой расчудесной башне? — Да, — подозрительно спокойно и даже радостно ответил настоятель. Колдун аж остановился и глянул с опаской, словно потерял контроль. Усмехнулся. Но теперь улыбка была больше кривой, чем отвратительно самоуверенной. — Что за подъём духа, ваше преподобие, где мольбы и слёзы? — Самоуверенность твоя — дом паука. — Возвращаетесь к риторике? Не будь я убеждён в обратном, решил бы, что в библиотеке нас будет ждать колдун, что превосходит меня по силам. А то с чего бы вам расслабляться. Мужчина знал, что это невозможно и в своём знании, конечно же, был прав. Не считая слепого, кривого, немого, глухого и по каким-то причинам ещё живого смотрителя, в библиотеке находился волшебник, который был далеко не так силён, как Вульгари. Магия не очень-то давалась высоченному и тощему юнцу, не считая лечения геморроя, благодаря чему он и прославился у монашеской братии даже при наличии языческого дара. Нет, Ллейн точно не был хоть на четверть так силён, как Вульгари, но имело ли это значение? Вряд ли. Главное, что он смог почувствовать магический «поводок» на шее настоятеля и успел отреагировать ещё до того, как столкнулся с незнакомцем взглядом. Сидя за столом с рукописями, молниеносно вскочил и ударил заклинанием. Колдун в широкой мантии рухнул, словно пришибленный наковальней, стукнулся громко и сильно, расквасил нос об каменный пол. Осознав, что произошло, закричал, злобно и надрывно. Освобождённый настоятель едва не бросился на колени перед Ллейном. — Благотворец, спаситель ты мой! Бог прознал, что должно случиться, и призвал тебя в нашу обитель! — А-а-а-а-ар!!! — зарычал Вульгари, разбитым носом вжавшись в пол. — Убью! Только освободи, и я поимею вас обоих! — Слава богу, этому не дано случиться. Ллейн, сколько ты продержишь ирода? — Минуты две, — простонал напряжённый Ллейн. — Верёвка! — вскрикнул настоятель. — Мне нужна верёвка. Где смотритель, этот старик опять спит днём? — Верёвка не поможет. Он даже, шевельнув мизинцем, сможет колдовать. — Убью-ю-ю! Задушу вашими же кишками! Настоятель осоловело глянул на Вульгари. Обратил очи небу, перекрестился. Перекрестился ещё. Схватил стул и как следует приложил по затылку колдуна. Последний, перестав ругаться, пронзительно заорал. И, когда стул снова замер над головой настоятеля, взмолился, растеряв всю злобу и уверенность в голосе: — Ваше преподобие, не надо! Убийство — грех! — «…не соглашайся с ним и не слушай его; и да не пощадит его глаз твой, не жалей его и не прикрывай его, но убей его». — ГРЕХ! ЭТО… Колдун не договорил, так как настоятель, не жалея сил, снова приложил стулом по затылку. И ещё. После очередного раза Вульгари вырвало, а деревянная ножка отломилась. Настоятель, понимая, что неумелыми ударами он вряд доведёт дело до конца, простонал: — Боже, за что?! Неужели это испытание?! — и опустился на колени, как мотылёк, сомкнул ладони на шее извивающегося колдуна. Ллейн уже не держал Вульгари, благополучно упав в обморок от напряжения. — Умри, во имя господа, грязный колдун, умри! Грязный колдун, что десятилетиями терроризировал эти земли, словно приняв к сведению пожелания, неожиданно умер. Слепой, кривой, немой и глухой смотритель, осторожно потягиваясь, вышел из книжного лабиринта. Остановился, огляделся, щурясь как крот, и крикнул в пустоту: — Здесь кто-нибудь есть?! — Уже нет, — выдохнул настоятель. — Вульгари мёртв. — Вульгари, — причмокнув, шепнул Фалько, словно пробуя имя на вкус. — Мда, понимаю, почему ты не хотел смертью делиться. Мне бы тоже было стыдно вот так вот умереть. Юноша настороженно огляделся, неожиданно ощутив, что что-то в доме не так. Стало тише? Мухи до сих пор кружили в воздухе, но как-то по-другому, всё больше устремляясь к проёму в дровяник. Фалько прошёл на дрожащих ногах. Бабушка лежала на широкой скамье с подложкой в виде подушек и одеял. Вблизи стало очевидно, что она мертва. Уродливо оплывшая, с черными сгнившими ногами, застыла с искренней улыбкой на лице. Мухи сидели на кончиках губ. — Папа! — крикнул Фалько, совершенно растерявшийся. — Папа! Мир закружился, рисунки на стенах слились в радужный клубок. Юноша выбежал из дома, по пути чуть не сбив лукошко с едой. Побежал через огород в плотницкую, крича: «Она умерла!». Старушка-соседка, замершая у колодца, услышала это. Дрожащими руками прикрыла лицо, заплакала, захохотала. Бросила наполненное ведро в сруб и засеменила к дороге, хрипя: «Мертва! Мертва!» — Мертва! — выдохнул Фалько, вбегая в плотницкую. Мужчина встретил его испуганным и печальным взглядом. Отложил скобель на ободранную заготовку. — Фалько, ты точно этого хочешь? — Папа, мы можем не успеть. Помоги! Пожалуйста, я хочу, чтобы ты был рядом, — добавил юноша, видя, что мужчина не сдаётся. Сразу после этого оба поспешили к дому, у которого уже собирались жители села. Четверо крупных мужчин прошли в дровяник и вскоре вынесли чуть ли не разваливающееся тело со сгнившими ногами, подняли над головой, обернулись к Фалько. Обернулись и прочие, что приходили, улыбаясь, кивая, мол, веди нас, ну же. Кивал и папа, пускай неуверенно. Фалько бросил взгляд на тело бабушки — голова была слегка приподнята, держащие её руки дрогнули, из-за чего показалось, что она тоже кивнула с закрытыми глазами и посмертной улыбкой. Фалько, в каком-то безумии, кивнул и улыбнулся в ответ. После чего торопливо пошёл к калитке, ведя за собой народ. Чем ближе процессия была к полю, тем больше она становилась. Радостный гам оглушал и пугал, присоединявшиеся старухи и девушки голосили песни, хохотали. Всё село было здесь. Среди них Фалько заметил полногрудую угрюмую женщину, что посетила его утром, — она веселилась настолько, насколько позволяла угрюмость. Недалеко семенила старушка-соседка, то всхлипывая, то благоговейно поднимая руки к небесам. Знакомый парнишка, что колотил Фалько в детстве, пытался втиснуться в группу мужчин, что несли мёртвую бабушку. Коллеги папы по ремеслу подпевали женскому хору:

— Уж ты матушка-природа, Что ж неладна ты была, Всё крутила, всё ломала — Примораживала, Калинушку с малинушкой Заламливала! Как из сельских ворот Народ с кадавром идёт, А навстречу народу Сама природа идёт, Сама матушка идёт И приграживает: — Ах вы, сукины дети! Где бывали, Где ночку ночевали, Почему даров мне не таскали?! — Матушка-природа, Нет твоих нам даров — Нет тебе от нас даров. — Ах вы, сукины дети! Почто говорите? — Матушка-природа, Почто спрашиваете?

Малышня заливисто хохотала над песней, бегала между взрослыми. Процессия росла и росла. Как только все дошли до поля, девушки и старухи бросились врассыпную, срывая с корнем зелёные колосья, сочные цветы, тут же выплетая венки.

— Заплетися, плетень, заплетися! Ты завейся, камка дорогая! Завернись, корона золотая! Матушке-природе на чело, Матушке-природе во добро!

Они кидали венки в небо, на макушки мужчин, сразу три набросили на Фалько, игриво посмеиваясь.

— Где девушки шли, Тут рожь густа! Где бабы шли, Там вымокла! Где мужики шли, Там повыросла! Где ребята шли, Там повылегла! Где кум прошёл, Там овёс взошёл, Где кума прошла, Там рожь взошла!

Процессия тонула в холмистых лугах, в цветочной пене, тревожимой ветром. Фалько, опасаясь, что опоздает, пошёл быстрее. Молодёжь, посмеиваясь, обогнала его, забираясь на покрытые плесенью развалины мельницы. Блестящий вдалеке череп чучела, Вульгари, как показалось юноше, щёлкнул челюстью.

— Вдоль было по травоньке, вдоль по муравке, Лели, лели, лелюшки, вдоль по муравке, Тут ходит, гуляет труп без ноги, Лели, лели, лелюшки, труп без ноги; Кличит, выкликивает красну девицу, Лели, лели, лелюшки, красну девицу; — Уйди, труп, к предкам вернись, Лели, лели, лелюшки, к предкам вернись!

Процессия спустилась в лог, нещадно обдирая колени и локти, обжигаясь крапивой. Девушки визжали, парни подхватывали их на руки. Впереди, как видел Фалько, ждали предки. Отрубленная голова прабабки, набухшие от бубонов кузен и кузина, раздувшаяся от гнилостных газов двоюродная сестра — кормилица, костлявый дедушка, висящий на собственной пуповине брат, согнутая жёлтой горячкой тётя. И вдалеке, у кустов иссохших роз — мама, застывшая в родовой агонии, гордо вскинувшая подбородок. Юноша поклонился им, а они поклонились ему. Прабабка завопила: — Торопитесь, время-то мало! Сюды дочу мою кладите, сюды мою родненькую! Фалько указал на место, с десяток парней и девушек тут же устремились к нему. Вырвали кусты, не щадя свои руки, вскопали яму, их сменяли другие, ковыряя землю палками и камнями. Не занятые девушки кружились в хороводе и бросали венки в речушку.

— В обрывушке вербинушка стояла, Стояла, стояла! Под вербинушкой дороженька лежала, Лежала, лежала! По дороженьке матушка-природа бежала, Бежала, бежала! Сорвала она вербову веточку, Веточку, веточку! Да бросила её в быструю речушку, Речушку, речушку! — Коль не тонет моя ветка на воде, На воде, на воде! То быть жизни на этой земле, На земле, на земле!

Как тело бабушки положили в яму и засыпали, воцарилось молчание. Селяне столпились в стороне, опустив головы. Не смели подать голос даже малые дети и мёртвые предки, напряжённо наблюдая за Фалько. Фалько же глядел по сторонам. Руки дрожали от страха. «Где же Она? — думал юноша. — Где?! Неужели не придёт? Неужели я не достоин? Неужели я подведу всех?» К счастью, Она вскоре появилась. Возникла среди толпы, босоногая, простоволосая, вышла вперёд, видная только мертвецам и хранителю. Но остальные тоже с трепетом догадались, что Она среди них. По знакам. Земля под Её ступнями покрылась крупными бутонами, над Её головой закружились ласточки, а из прилеска к Её ногам выбежала молодая косуля, прижалась, хрипло засвистела: — Пи-и. Пи-и. Фалько не мог понять, почему от Её ласкового прикосновения не потерял сознание, а от глубокого голоса — слух: — Достоин. Всего одно слово, слышное только Фалько, и Она пропала, оставив косулю в оцепенении от испуга. Юноша, едва успокоив дрожь в руках, коснулся насыпи на могиле, из недр которой тотчас поднялся дух. Бабушка со сгоревшими от Антониева огня ногами. — Хранитель! — сказала она. И все люди тут же поклонились, словно услышав мысленный призыв.