Все совпадения случайны

Обратно к арке мы не пошли. Силея направилась вдоль массивной каменной руки в обход холма, велев мне не отставать и по возможности держаться тени. Это было несложно, бесформенных каменных обломков с неба насыпалось столько, что из них можно было бы заново сложить небольшой город. По моим подсчетам, хватило бы примерно на половину Маротия. Потом я вспомнил недавние уроки Чести, соотнес масштаб и на всякий случай поинтересовался, не висит ли где-нибудь в облаках над нашими головами другая половина. Возможно, для элвен подобные стихийные камнепады были не страшнее летнего дождя, но к своим возможностям я относился довольно скептически. Даже с зачарованной броней шанс остаться навеки погребённым под случайной эльфийской глыбой был довольно велик. Силея в ответ велела мне не забивать голову бесполезной ерундой. Если с неба на меня действительно рухнет кусок камня, то я либо погибну, либо нет. Или, в совсем крайнем случае, осознаю несуществование мира. Поэтому мне стоило принять это как данность и занять мысли чем-нибудь более значимым. В этом, несомненно, был резон. Недавние слова Силеи насчет благодарности мне тоже не нравились, но на все прочие вопросы та лишь отмахнулась. Я утешался тем, что мое желание вряд ли могло навредить Садам Вдохновения еще сильнее — к тому же я совершенно никак не мог быть первым и единственным, кто попросил бы подобную награду, даже если представить некий теоретический мир, где я являлся бы самим воплощением любви к ближнему. Жизнь элвен была бесконечной. В условиях бесконечности кто-то еще просто обязан был так или иначе освободить пленников лабиринта. Или я ничего не смыслил в математике. По мере того, как мы уходили от лагеря, в воздухе все ярче начал проявляться запах разложения и гнили — едва различимый вначале, скоро он стал настолько острым, что заслезились глаза. Подобное мне доводилось переживать лишь дважды: когда лаборанты забыли прибрать за собой залу экспериментальной энтропии и оставили ее запертой на пару недель; и когда наша экспедиция наткнулась на остатки торгового каравана, неудачно встретившегося с какой-то магической дрянью на границе Арлатанских лесов. Но теперь я никак не мог понять, что могло послужить причиной этому запаху. Ну не камни же здесь гнили!.. Силея молча шла впереди — пока я вертел головой и предавался размышлениям, она незаметно опередила меня уже на добрых двадцать футов. Я торопливо прибавил шаг и почти сразу же ощутил, как от сапог потянуло холодом. Бросил беглый взгляд себе под ноги и замер. Мы шли по мертвым телам. Их было много, женщин, детей и мужчин-элвен, в доспехах и без, изувеченных, втоптанных в землю какой-то неукротимой силой, казалось, не делавшей различий между воином и крестьянином. Сквозь истончившиеся скулы пробивалась трава, проклевывалась из пустых глазниц и распоротых грудин. Лишайник и мох облепили кожу, густой порослью насадили доспехи и одежды. Я зажмурился на мгновение, не уверенный в том, что все это не очередной мираж Тени. Как беглецы, развернувшие неподалеку целый огромный лагерь, могли не заметить сотен мертвецов у себя под ногами? Обломок каменной руки, возвышавшейся над нашими головами, как холм, больше не был каменным тоже; остов у локтя переходил в плоть, гниющую и почерневшую, покрытую белесой слизью. — Вот же дерьмо… — беззвучно пробормотал я. — Силея! — Саван времени поднимается, чтобы исполнить твое желание. Я слышала, что люди чувствуют его дыхание на себе — так ли это, смертный Юджин? Ее голос прозвучал мерно и гулко, словно серебряный колокол ударил в небе. Силея стояла в паре десятков шагов впереди, сосредоточенная и строгая — и над ее головой разворачивался отраженный мир лабиринта. Женщины-эльфийки там не было — вместо нее вилось темное облако не то шершней, не то мух, не то еще какой неведомой дряни; они наползали друг на друга, сбивались в кучу, образуя уродливый, нелепый образ, лишь отдаленно напоминавший человека. Вздрогнув, я отступил на шаг, едва не споткнувшись о чье-то вывернутое колено. Отраженная Силея протянула ко мне руку; с ее пальцев капал гной, в промежутках меж шершнями порой виднелись тонкие жгуты удавок-лиан. Невероятным усилием воли я заставил себя перевести взгляд. — Садовникам приходится обрезать ненужные побеги, — насмешливо сказала Силея. — Что, теперь боишься меня, вор? Гнилое тело под моими сапогами едва заметно шевельнулось. Я отшатнулся, всадил в него три болта один за другим, не успев подумать. Арбалет глухо щелкнул, перезаряжаясь, я торопливо развернулся, свободной рукой выдергивая из ножен кинжал и задним умом понимая, что это все равно конец. Никаким чудом древних мне было не справиться со всеми этими мертвяками. Слишком поздно. Я понял все слишком поздно. Силея исполняла мое желание дословно; Сады отпускали своих жертв одну за другой, но у них не уже осталось тел, чтобы жить, и не осталось разума, чтобы мыслить и помнить. Наверное, до соласова завесного ритуала это стало бы лишь досадной помехой, элвен вылепили бы себе новую форму из огня и ветра, будь то человек или зверь, и если время тогда действительно повиновалось их воле, даже вечность до обретения свободы сократилась бы до мига. Теперь им приходилось сдирать со времени кожу — до битв, которые отгремели здесь, возможно, столетия назад. Сколько же пало в тех битвах; хватит ли их, чтобы вместить весь лабиринт? Стиснув зубы, я вскинул арбалет снова, целясь в следующего мертвяка — и ощутил, как чужие пальцы перехватили мое запястье. — Достаточно, — негромко сказал Солас. Никогда еще я не был так счастлив его видеть! Выглядел он совсем плохо; что бы ни случилось с ним в Садах, казалось, теперь Солас держался на одной лишь силе воли. Лицо его было бледным, и на зачарованной броне остались несколько глубоких царапин, словно вечно голодные шипы лабиринта все-таки несколько раз сумели добраться до своей жертвы. Но его взгляд был по-прежнему уверенным и острым, голос — ровным; и когда Солас встал рядом со мной, его руки не дрожали. Силея замерла. Над землей пронесся невесомый порыв ветра, срывая гнилую хмарь, и даже ее чудовищное отражение, казалось, на мгновение застыло от неожиданности. Потом протянутая ко мне бесформенная рука медленно опустилась, и Силея — та, что стояла перед нами, — едва заметно склонила голову. Жест уважения выглядел, как издевка. — А ведь глупцы считали, что ты погиб за их свободу, — почти мягко сказала она. — Ты лжешь так же легко, как и судишь. — Я выплачу каждый долг сполна в свое время. Но сейчас в жестокости нет нужды, Смотритель Садов. Останови все это. Он всего лишь смертный, он не понимал, о чем просил. Отраженный мир поплыл над его головой уродливым миражом; в нем огромный черный волк с шестью глазами оскалил окровавленную пасть, застыв за миг до прыжка. Его шкура сочилась ядовитой тьмой, густые капли падали, выжигая под собой равно траву и камень. Но тяжелые лапы оставались недвижимы, обвитые, крепко скованные вырвавшимися из-под земли гибкими лозами. Мне показалось, на лозах были шипы, такие же, как в лабиринте Силейз; они пробрались под волчью шерсть, жадно и глубоко впились в плоть, глотая чужую кровь. Силея не шевельнулась. Ее собственное отражение наверху раскинуло непрерывно вытягивающиеся в длину руки, качнулось из стороны в сторону, на миг распадаясь на гудящее темное облако и собираясь вновь. От облика женщины в нем не осталось более ничего, даже голова расплылась бесформенным комом. — Смертный или нет, он назвал свое желание. Я не могу не исполнить его — так же, как солнце не может пролиться дождем, так же, как ты не можешь изменить своей сути. Этот закон лежит в основании самого первого камня, Судья, и все твои теневые уловки ничто перед его силой. — Тогда исполни и мое желание, — ровно сказал Солас, и в голосе его зазвенела холодная сталь. — Я прошел Сады Силейз и имею право требовать: останови все это. Пусть лабиринт спит. Силея хрипло засмеялась. — Парадокс противоречий; как прежде легко было бы решить его! Но время обратилось линией по твоей вине, и желание смертного нравится мне больше. Очередной мертвец рядом со мной, беззвучно захрипев, вцепился в землю разламывающимися пальцами. Силе, что текла в его гнилых венах, не было дела до чужих просьб и сожалений. Солас устало качнул головой. — Ты нарушаешь свой же закон. В последний раз я прошу тебя передумать. — Я не передумаю. И у тебя нет возможности помешать мне, Судья. Проси о справедливости, если хочешь; она давно мертва. Кто теперь защитит тебя? — Когда справедливость молчит, — тихо ответил Солас, — взывают к возмездию. В его глазах блеснуло серебро. Повелительный шепот тысяч голосов в моей груди вдруг разросся, вытесняя все и заполняя собой весь мир, разорвался раскаленным огненным шаром. Каждый из этих голосов принадлежал мне и был мной, их воля прогремела приговором и карой, высветилась торжествующе-яростным рочерком солнечного луча на лезвии клинка. Не осталось ничего, кроме цели — безупречно-отчетливой, единственно-верной и не признающей ни сомнений, ни оправданий. Я обвиняю тебя в намеренном искажении воли эванурис. Я обвиняю тебя в нарушении их законов. Я обвиняю тебя в отрицании истины. Силея все еще смотрела на Соласа, когда три арбалетных болта один за другим вошли ей в грудь; силой удара ее отшвырнуло назад, отбросило на груду мертвых — уже, наверное, окончательно мертвых тел. Отраженное марево лабиринта задрожало, рассыпаясь: поплыли, словно тушь под водой, очертания огромного волка, и чудовищная шершневая тварь заметалась рядом, не дотянувшись до него всего на пару ладоней — и истаяла тоже. Чужая воля отступила, как отступает волна от берегов, оставив после себя звенящую тишину — так же стремительно, как и пришла. Я медленно опустил арбалет. Приклад, казалось, обжигал пальцы. Силея смотрела сквозь меня, ее глаза уже стекленели, прожилки вен стремительно разбухали и наливались темной синью. Лириум, впаянный в болты оружейниками Бастиона, ядовитой смесью растекался по ее крови. Наследница и жрица Силейз, наверное, она смогла бы защититься от простой стали — но элвен ковали свое оружие, чтобы убивать богов. Я повернул голову, встречая бесстрастный взгляд Соласа. — Сила Источника связала тебя с волей эванурис, — сказал он, — и ты стал ее воплощением, ее проводником. Я предупреждал тебя о последствиях. Он отвернулся, осторожно расстегнул оба своих наруча, едва заметно поморщившись, потер запястья. Кожа до локтя там теперь была вся исцарапана и исколота, из особо крупных порезов сочилась кровь. — Эванурис — не просто сильные маги, мастер Юджин. Такими они были очень давно, но их сила росла, и в итоге они стали фактическим воплощением идеи в реальном мире. Помни, Тень всегда отражает реальность, и наоборот. Когда ты требуешь справедливости, ты зовёшь Митал; когда тебя одолевает страх, Диртамен видит твои кошмары. Смотритель Садов нарушила закон эванурис; я воззвал к мести, и месть свершилась. — Эльгарнан приговорил ее к смерти, — сказал я. Посмотрел на мертвую Силею, вспоминая, как древний шепот пробудил во мне гнев, как этот гнев не оставил места ничему больше. — Я приговорил ее. И сейчас ты мне скажешь, что это был единственный выход? Солас неопределенно покачал головой. — Я не смог бы остановить ее силой, когда она исполняла свой долг; магия, древняя, как сама земля, была на ее стороне. Или ты предпочел бы войско обезумевших мертвецов? Я промолчал, но он, кажется, и не ждал ответа. — Нам нужно уходить. Элвен в лагере не могли не почувствовать, как вскрикнула Тень, они скоро будут здесь. Я посмотрел себе под ноги — земля стала прежней, сквозь редкие камни пробивалась трава и лишайники, и от гниющих тел не осталось и следа. Мир вокруг вновь казался самым обычным, сродни тому, в котором я был рожден — но стоило мне закрыть глаза, как я вновь видел, как из земли проступают мертвые лица. Как вздрагивают их пальцы, повинуясь чужой воле, как пытаются встать на место вывернутые суставы. Проклятье, неужели для элвен это было повседневным зрелищем? Если сдирать со времени слой за слоем, что еще можно найти, кроме смерти? Но смерть здесь была другой, элвен приручили ее, как приручили магию. Может, когда Солас впервые увидел усмиренных, для него это стало таким же потрясением. Я снова посмотрел на Силею. Возможно, мое желание стало для нее способом наконец закончить свой сон из бесконечных сомнений. И если она была права, ее ждало пробуждение в другом мире, похожем и не похожем на этот; и потом еще в тысяче тысяч других миров, и в каком-нибудь из них не будет Завесы, Ужасного Волка и глупого смертного. — Как у вас поступали с павшими? — помедлив, спросил я. Солас молча повел ладонью в воздухе. Над мертвой Силеей прямо из пустоты соткался огненный покров, словно переменчивые языки пламени сплелись друг с другом. Он неторопливо опустился вниз, укрыв ее неподвижное тело багряно-рыжим саваном, обнял, заслоняя от мира живых. Огонь полыхнул высоко и ярко, так что я невольно прикрыл глаза рукой, смаргивая выступившие слезы. Когда я проморгался, Силеи уже не было. — Пойдем, — тихо повторил Солас.

***

Сил на пеший поход у нас хватило лишь на пару-тройку часов. Солас сказал, что нам помогут очередные духи лесов и долин, и, наверное, отчасти так и было: путь разворачивался перед нами сам собой и так же сам собой стелился под сапоги, услужливо и мягко подталкивая вперед по небольшой аккуратной тропе. Для нехоженой лесной тропы та была неестественно ровной, сам Имперский торговый тракт явно уступал ей в качестве. Но даже магия элвен не была всесильной — после всех своих сегодняшних злоключений я чувствовал себя так, словно отпахал неделю на гномьем руднике; да и Солас, кажется, шел только на чистом упрямстве. Поэтому, в конце концов, углядев меж деревьев относительно благоприятную поляну, я сдался и объявил всеобщий привал. Солас не стал спорить. К счастью, у него еще хватило магии на небольшой костер и даже целый охранный круг. Хотелось бы, чтобы те самые лесные духи были не против помочь нам остаться в живых еще хотя бы ночь. — Дежурим по очереди? — устало спросил я, устраиваясь на наспех собранной подстилке из плаща и местной пушистой хвои. Солас покачал головой, сказал тихо: — Спите, мастер Юджин. И я мгновенно провалился в сон. Снился мне какой-то незнакомый храм, белоснежные, расписанные золотом колоннады уходили вдаль и терялись за горизонтом. У входа стояла величественная статуя женщины в добрых два моих роста в изящной полумаске; еще два крыла, полураскрытые, выступали из ее плеч, будто бы укрывая собой просителей. На небольшой трибуне перед ней оживленно спорили два духа; один казался похожим на эльфа, с красивым строгим лицом, облаченный в темные одежды; другой, танцующее белое пламя, будто вовсе не мог остановиться на одном-единственном облике. Вокруг них собралась целая толпа, их фигуры смазывались, стирались в мешанину цветов и красок. Я прислушался, пытаясь разобрать суть спора. — Это судебный процесс. Солас беззвучно подошел ко мне сзади, встал рядом, сложив руки за спиной. — Митал являла собой воплощение самой справедливости, но Справедливость и Правосудие не всегда были согласны друг с другом. В таких случаях выслушивались аргументы обоих сторон, и лишь тогда выносился приговор. — Это ты судил их. От имени Митал. Солас слегка наклонил голову. — До некоторого времени, да. У меня было много имен. Но когда справедливость пала, все это перестало иметь значение. Воля эванурис больше никем не сдерживалась; страх, гнев, вседозволенность и жажда, не знающая границ, они выжирали мир элвен изнутри — и затем отравляли Тень и возвращались вновь. После изгнания Недозволенных и воцарения Арлатана наши жизни превратились в замкнутый круг, из которого не было выхода. Поэтому, подумал я, эванурис невозможно убить. Как убить саму идею страха? К тому же, погибни они, что случилось с миром? Что случилось бы с людьми, позабывшими о страхе — как легко было бы вести их на смерть!.. Как легко было бы им убивать самим, более не страшась никакого наказания. Что случилось бы с миром, исчезни алчность — и с ней все желания, все стремления, все, что заставляло нас делать шаг вперед?.. — Ты начинаешь понимать, — мягко сказал Солас. — Возможно, еще не все потеряно.