Все совпадения случайны

Снаружи Ад Виртус все еще казалась неприступной. Высвобожденное из магических оков время торопилось забрать себе свое: выгрызло трещины в ее стенах, безжалостно выщербило камни. Некогда белые парадные колонны обвил сухой плющ, от барельефов не осталось почти ничего, и узор я вспоминал только по памяти. Но тяжелые крепостные ворота, обитые кованой сталью, держались все так же надежно. Гномья работа — гордые тевинтерские магистры хорошо знали ей цену. Поэтому внутрь я залез старым проверенным способом, как и в прошлый раз — через окно в боковой пристройке. К счастью, оно не претерпело особенных изменений; рама хрустнула недовольно, но выдержала. Я сунул внутрь голову, покрутился, высматривая возможные ловушки, но не увидел ничего, кроме покрывавшего все огромного слоя пыли. Набрал в грудь побольше воздуха, подтянулся и осторожно перебрался внутрь, стараясь не задеть ничего хрупкого своим походным мешком. В этот раз я подготовился очень основательно, и мешок был довольно увесистым. Интересно, Солас тоже через окно сюда лазил?.. Дверь из подсобки сгнила от старости; я, как мог, аккуратно, отодвинул ветхую створку и вышел в коридор. В прошлый раз нам светило застывшее во времени пламя, но теперь во всей крепости было темно, как в склепе, все факелы давно выгорели. Я зажег свой; пропитанная смолой пакля занялась быстро, рыжие отблески заметались по стенам. Видимость была откровенно дерьмовой, но я надеялся, что память меня не подведет — если лестницы остались целы, то через пару поворотов я должен был добраться до того самого бокового хода для прислуги. А оттуда уже рукой было подать до зачарованной двери и зала с саркофагами. Сердце гулко стучало в груди — жадное предчувствие откровения, раскаленная искра грядущего открытия. Я шел, считая шаги, и пытался сосредоточиться на том, чтобы не свернуть себе шею, запнувшись о случайный обломок каменных перил. Получалось откровенно плохо, мысли путались, спешили, не успевая одна за другой. Все ли я понял верно? Солас, проживший тысячи лет и видевший тайны мироздания, — мы не могли переиграть его ни мудростью, ни силой. В моем мире магия истощила себя, артефакты и знания были утрачены в веках. Никто, ни серые стражи, ни Инквизитор Эвелина Тревельян, ни сам лорд архонт Империума не справились бы с древним эльфийским богом, которому больше нечего было терять. В конце концов, они были всего лишь смертными, людьми. Но и у смертных за тысячи лет могли появиться свои союзники и свои тайны. В одном Эвелина не ошиблась — у Соласа было мало времени после возвращения из утенеры. Несколько лет до взрыва Конклава, еще несколько лет войны с Корифеем и агентами Виддасалы. Осторожный и расчетливый, он узнал многое о нашем мире; достаточно, чтобы развернуть полномасштабную кампанию и обвести вокруг пальца саму сестру Соловей. Но, возможно, было и то, что он не посчитал особенно важным. Например, легенды и мифы древнего Империума. В Ад Виртус, в зале с временным артефактом были настенные мозаики, они изображали четыре добродетели: благоразумие, умеренность, стойкость и справедливость. В тот момент все мое внимание занимали Солас и сам артефакт, и я не придал мозаикам особого значения — все древние магистры любили туманные аллегории — и вспомнил о них уже только в Зимнем Дворце. И еще вспомнил, что старые трактаты тевинтерских философов обычно объединяли эти четыре добродетели в одну, самую благородную — мужественность. «К мужественности» — Ад Виртус. Старый тевен; знал ли его Солас?.. Дверной проем замаячил впереди черным провалом. Помня о своей прошлой ошибке, нажимную плиту я в этот раз переступил с особой тщательностью, осторожно подсвечивая себе факелом — работали ли еще крепостные ловушки, я не знал, но проверять особо не стремился. Прикрыть меня магическим щитом теперь было некому, и умереть, находясь в двух шагах от цели, было бы просто унизительно. Ничего не произошло. Каменная арка впереди, запечатывавшая проход в зал саркофагов, тоже выглядела мертвой. Эльфийские осколки все еще находились в пазах, но, казалось, вся магия ушла из них много веков назад. Возможно, так и было — возможно, время латало раны как умело, и все события, недавние и древние, объединились где-то между. В Вирантиуме выдвигались разные теории на эту тему, и правдоподобные, и совершенно дикие, и я не сомневался, что в скором времени сюда будет направлена полноценная научная экспедиция. Мне еще удивительно повезло добраться сюда первым. Под аркой я прошел очень быстро и пригнувшись. Не то чтобы она собиралась внезапно рухнуть мне на голову, но древние тевинтерские архитекторы вполне могли оставить для незваных гостей еще пару-тройку неприятных сюрпризов. И вновь ничего не произошло. Воздух внутри был спертым и пах смертью. Саркофаги все еще были на месте, четыре каменных ладьи; но тела в них уже ничем не напоминали живых людей. Время беспощадно выжрало равно ткань и плоть, оставив лишь обнаженные белесые кости, тонкие ободки золотых браслетов и помутневшие амулеты. Если те и должны были помочь им по пробуждении из утенеры, вряд ли теперь от них был хоть какой-то толк. Может, хоть исследователи Вирантиума найдут для себя что-то интересное. Я запрокинул голову, поднял повыше факел, вглядываясь в потемневшие от времени мозаики. Отследил уже едва различимые точки звезд. Да. Будто указывая на высокий постамент, где раньше был установлен временной артефакт, прямо надо мной горело созвездие Юдекс. Что Ужасному Волку до нелепых людских верований? Вряд ли Солас знал о том, как менялся этот образ на протяжении эпох. О том, что Юдекс, меч, обращенный вниз рукоятью, не всегда был «мечом милосердия». Все это случилось уже после восстания Андрасте, после того, как новая церковь пустила корни, и ей потребовались свои святые, свои знамена и объекты поклонения. Но много веков назад, в древнем Тевинтере воздетый клинок был символом карающего правосудия, обвинением и приговором казни. Откуда в Империум пришел тот, старый образ? Могло ли случиться так, что задолго до этого у него было еще одно значение? Карающий клинок — клинок возмездия. — Минан, — беззвучно прошептал я. Жадно вздрогнуло факельное пламя, роняя на плиты горячие искры; тугой гул неразборчивых голосов ожил резко, зашептался, заскребся в груди. Я пошатнулся, будто пьяный, с трудом устояв на ногах. Выдохнул, с трудом вновь выравнивая дыхание — сердце колотилось так, что было готово проломить ребра. Крепость молчала. Нужно было сделать что-то еще. Я судорожно огляделся по сторонам, пытаясь сообразить, какую еще мог упустить подсказку. На мозаиках больше ничего не было; магистры в саркофагах, если и знали ответ, были давно мертвы — возможно, их единственной целью было отвлечь Соласа от скрытой правды, спровоцировать его гнев. Древо Фалон’Дина, сказал он, искаженная версия утенеры; тогда я подумал, что сила служила связью, текла от временного артефакта к спящим магистрам. Но, возможно, мы оба попросту неверно поняли вектор. Медленно и осторожно я подошел вплотную к постаменту. Резной каменный держатель был пуст, скобы, в которых покоился временной артефакт, раскрыты. Следуя не то глухому шелесту древних голосов, не то неясному наитию, свойственному всем исследователям, я взялся за него ладонью, как за рычаг, — и легко надавил. Щелчок был едва слышным. Дрогнувшей рукой я отпустил рычаг и торопливо отступил в сторону. Невидимый механизм, простоявший невредимым все эти эпохи, ожил, пришел в действие, с сухим хрустом раздвигая массивные плиты пола и поднимая из каменных недр крепости еще один саркофаг с выбитыми по краю мерцающими лириумными рунами. Изящная тонкая работа мастеров-гномов. Огонь разгорался в груди, живой, горячий и яркий, истончившаяся сквозь века и сплетающаяся заново нить, отчаянно-тонкий солнечный луч. Я шагнул вперед, вглядываясь в знакомые черты. Минан почти не изменился, будто не прошло и нескольких дней — жестокое время, увечья и болезни все так же обходили элвен стороной. Лишь, казалось, лицо его стало строже и чуть сильнее заострились скулы. Во сне он выглядел непривычно спокойным и умиротворенным; руки расслабленно лежали вдоль тела. Несколько минут я слушал поющий в груди шепот, думал и никак не мог решиться. Потом вздохнул, воткнул факел в держатель, оставил рядом с ним походную сумку и, вернувшись к саркофагу, осторожно коснулся ладонью чужого плеча. Минан открыл глаза. — Ты помнишь меня? — тихо спросил я. Помедлив, он едва заметно кивнул, не пытаясь подняться или защититься от возможного удара. На мгновение прикрыл глаза, беззвучно шевельнул пересохшими губами: — Юджин. — Солас собирается уничтожить мой мир, — сказал я. — И мне нужна твоя помощь. Помнишь, ты остался мне должен. — Жизнь одного за жизнь целого мира. Думаешь, это справедливая цена? — Да, для того, кто идет по Пути Чести. Он беззвучно хмыкнул, но во взгляде его, как и прежде, внимательном и остром, не было гнева. — Тебе будет достаточно моего слова, смертный Юджин? Или в твоем времени клятвы приносят иначе? Я поспешно кивнул. Клятвы в моем времени, как и во всех прочих временах, приносили так же легко, как и нарушали, так что я был готов довольствоваться просто доброй волей. Или хотя бы намерением не разрушать этот мир до основания во славу элвен. Минан, едва заметно поморщившись, поднял левую руку, рассматривая ее, словно впервые увидев. Сжал и разжал пальцы, беззвучно выдохнул и осторожно приподнялся на локте. От моей помощи он отказался, коротко качнув головой; я не стал настаивать, отошел обратно к своей сумке и, присев, развязал тесемки, вытаскивая со дна предусмотрительно взятую про запас смену одежды. Порой собственная догадливость поражала меня самого. Минан, пошатнувшись, встал на ноги, распрямился. Я бросил ему рубаху со штанами и теплый походный плащ — роста мы были примерно одинакового, и я надеялся, что сшитая смертными ткань случайно не оскорбит его чести и достоинства. Судя по одобрительному хмыканью, Минан остался более чем доволен. — Сколько прошло времени? — негромко спросил он, одеваясь. Со шнуровкой он разобрался сноровисто, намного лучше, чем я с элвенскими доспехами. — Я не мог оставить более ясных знаков, чем те, что я увидел в твоей памяти. Оставалось надеяться, что ты поймешь и так. — Три с половиной месяца, — я виновато развел руками. — Прости. Но откуда ты мог знать, что Солас не убьет меня, когда мы с ним вернемся в это время? — Я не знал, Юджин. Только надеялся — на его милосердие, на твою сообразительность, на самую обыкновенную счастливую случайность. За эти годы мне часто приходилось полагаться исключительно на надежду. Я подал ему флягу с восстанавливающим эликсиром и с ней — несколько ломтей хлеба и взятого про запас вяленого мяса. Минан принял все с коротким благодарным кивком, жадно сделал несколько глотков, беззвучно выдохнул с явным облегчением. Я помнил, что чары утенеры не проходят бесследно, но, кажется, силы уже понемногу возвращались к нему. — Абелас — он встретил Соласа, когда мы вернулись из прошлого — сказал, что он не слышал о жрецах Эльгарнана более тысячи лет. — Я был последним. Минан подошел к одному из саркофагов, помедлив, мягко провел над ним раскрытой ладонью. Мне показалось, что воздух под ней едва заметно дрогнул и зарябил, но уже через мгновение иллюзия исчезла снова. — Со временем людей становилось все больше, — негромко сказал Минан. — Их земли ширились, племена росли. Им требовалось больше места, а элвен были истощены войнами, наши дети все чаще рождались смертными. Когда пал Солнечный Бастион и мой последний долг был выплачен кровью, я ушел к людям. Он отрешенно покачал головой. — Все, что у меня было тогда — это память, след во времени, тонкая нить последней надежды. И я подумал, может, в твоих словах была доля истины? Может, в падающих звездах и есть что-то хорошее? И я ушел к людям, и жил с ними сотни лет. Я учил их магии элвен и учился у них магии людей, той, что родилась в мире без Тени. — Магия времени. — Да. И когда пришел срок, мои друзья и ученики построили крепость по чертежам из твоих воспоминаний. Честь и вечная память их именам и их жертве. Я промолчал, вглядываясь в мертвые кости. Солас не знал не только о магии времени. Наш мир все еще был чужд ему; он не верил смертным, и поэтому ему было так легко назвать виновных, легко вынести приговор. Вряд ли ему могла прийти в голову мысль, что найдутся люди — магистры Империума — и связанные с ними духи, которые добровольно пожертвуют собой ради одного эльфа. Если бы не отданная ими сила, возможно, пробуждение из утенеры было бы намного более жестоким — и отняло бы намного больше времени, как некогда у самого Соласа. И все же я не мог винить его. В конце концов, даже у Минана ушли сотни лет, чтобы разглядеть в огне падающих звезд те же добродетели, что некогда вели его Народ. — И что мы теперь будем делать? — очень ненавязчиво спросил я. Минан улыбнулся краем губ. Солнце мягко запело внутри, вспыхнуло ярко и горячо, живым плавленым золотом растеклось по венам. — У меня есть план. — Замечательно, — вздохнул я. Подобрал уже начавший чадить факел, закинул на плечи походную сумку с остатками зелий и провизии, и первым шагнул в сторону выхода. — План. Ну тогда у нас все точно будет хорошо.