but for a moment (we were still)

       — Я нашел свою настоящую маму! — слышит она, и её мир рушится. Вот так просто.       Но рушится он не так, как она думала поначалу. Потому что сначала она думала о Генри, и о давным-давно заполненной дыре в её сердце, которая вот-вот будет зиять снова. Потому что сначала она думала о проклятиях и спасителях, о жизни, что она построила кровью и по́том. Потому что сначала Реджина думала только о том, как погубить женщину, которая сказала ей «привет».       Её мир рушится от возгласа сына и от неловкой улыбки Эммы Свон, и в последующие годы Реджина сможет точно определить этот момент.       Она уничтожена. Эмма Свон сидит на кухонной стойке, рисуя каракули на руке Реджины несмываемым маркером, пока сама Реджина притворяется, что смотрит в поваренную книгу. Это оказываются не каракули: на коже Реджины Эмма размашисто пишет: «Собственность Эммы Свон. Этот шедевр был создан Эммой Свон».        — Ладно, теперь смотри, — самодовольно говорит Эмма и взмахивает рукой. Надпись проникает под кожу Реджины с небольшой вспышкой магии, оставаясь там навсегда. — Как тебе?       Реджина поднимает лицо, и Эмма колеблется, всё ещё неуверенная насчёт того, чем они могут стать, всё ещё неуверенная в своих движениях. Реджина касается щеки Эммы, притягивает её ближе и прижимается губами к её губам. Она уничтожена Эммой Свон. Первый поцелуй, и Реджина не может вспомнить времена до него, не может вспомнить, кем она была, когда не целовалась с Эммой. Поцелуй получается тихим и спокойным — таким, как они никогда не были и всегда хотели бы быть. Когда Реджина, наконец, отстраняется, она смотрит на закрытые глаза Эммы.        — Вау, — говорит Эмма и тихо смеётся, смаргивая подозрительную влагу. Рука Реджины всё ещё лежит на щеке Эммы, поэтому она ловит слезу большим пальцем и ждёт.       Эмма соскальзывает со стойки, притягивая Реджину к себе, и они снова целуются, хихикая, как будто что-то нарушили. Как будто это была последняя, запретная дорожка, перед которой они стояли в течение многих лет, ожидая, чтобы ступить на нее. Реджина уже пять лет катится к своему уничтожению, и сейчас этот момент настал.       Третий поцелуй более тихий, более мрачный, и Реджина обхватывает руками лицо Эммы, смотрит на неё серьёзными глазами и чувствует на своём сердце отблеск тёплой улыбки, словно второго солнца.        — Это..? — начинает она, а затем запинается, делая шаг назад, когда глаза постепенно фокусируются на мире вокруг неё. — Эмма, — шепчет она и снова чувствует эту дыру в своём сердце и заглушку, которая с треском ломается так, что из него может выйти воздух, похожий на пепел.       Эмма вкладывает свою руку в руку Реджины, и улыбка исчезает с её лица:        — Не надо, — умоляет она, едва выдохнув. — Не говори этого.        — Я люблю тебя, — шепчет Реджина, чувствуя, что она сделана из настолько тонкого стекла, что его можно разбить лишь одним прикосновением. — Я так люблю тебя, но я никогда... — Эмма, должно быть, уже знает, что Реджина уничтожена любовью и погублена всеми, кроме Генри. Это её судьба, это оковы, которые она никогда не сможет снять. — Я не могу потерять тебя, Эмма.       Она не может потерять Эмму, которая никогда не знала любви, не связанной с болью, предательством и обращением всего, что ей дорого, в гибель.       Эмма оседает.        — Я знаю, — выдыхает она. — Я знаю.       Вот как они сражаются друг за друга: зная, когда надо остановиться. Зная, что они никогда не пересекали эту черту. Эмма целует её снова, в последний раз, и они молча обнимаются, находясь в хрупком кругу, состоящем из семьи и дружбы, который никогда не постигнет судьба всего, что случилось до этого.       Здесь их начало и их конец: её руки обнимают Эмму, голова лежит у неё на плече, пока светлые волосы щекочут губы, а руку Реджины бледно оттеняет сделанная несмываемым маркером надпись.       Спустя шесть недель возвращается Дэниел.

***

      Это сюрприз, проявляющийся постепенно.       Сначала на её заднем дворе возникает открытый односторонний портал — зияющая дыра, которую они ещё не успели закрыть. В последние месяцы у них было несколько посетителей из другого мира, слишком много лиц из прошлого Реджины, из-за которых она перестала чувствовать себя комфортно. Поэтому ей пришлось изобразить фальшивую улыбку и позволить Эмме заверить их, что она больше не злая.       — И мы должны поверить твоей любовнице? — скептически спросил один из её старых стражников, и оба они тотчас застыли до тех пор, пока за неё не заступилась Снежка. И Реджина позволила ей, стоя рядом и уязвимо обхватив себя руками, как никогда бы не сделала в прошлом, и чувствовала, как по ней скользят взгляды стражи, из глаз которой исчез страх, а вместе с ним и уважение.       Когда стражники ушли со Снежкой, Эмма поймала взгляд Реджины и положила руку ей на поясницу.        — Он ничего о тебе не знает, — прошептала она.        — Он знает меня, — просто сказала Реджина, согнувшись и окончательно сломавшись под лёгким нажимом руки Эммы. Она прижалась лбом к её плечу и закрыла глаза, позволяя шёпоту Эммы прогнать тьму.       Они не говорили о том, что произошло между ними на кухне несколько недель назад, и Реджина точно знает, что они этого и не сделают. Всё, что можно было сказать, уже сказано. Теперь они ближе, чем когда-либо, и более склонны к тактильному комфорту и молчаливому общению. Реджине снится горячая кожа и дрожащие конечности, и она просыпается с покалывающими от влечения губами, но она видит Эмму утром, и её снова всё устраивает.       Жаждать и томиться — это для тех, кого никогда не дразнили тем, чего они всегда хотели. Она потратила десятилетия на то, чтобы научиться принимать это, и ей есть что терять, если она хоть раз поколеблется.       Поэтому они не говорят о том, что произошло, по-прежнему устраивая семейные ужины и обеды вместе и гуляя по улицам Сторибрука. Имя Эммы всё ещё выгравировано на коже Реджины перманентным маркером и запечатано магией, которая на самом деле должна была стереть его. Реджина иногда прикасается к надписи, благодарная за то, что имеет.        — Когда-нибудь я выясню, как это смыть, — обещает Эмма, беспокойно водя пальцами по надписи. Они свернулись калачиком на одном из диванов в гостиной после просмотра фильма. Глаза Реджины закрываются и снова открываются, когда она почувствовала, что задремала. — Дай мне время, и я сотру её. Клянусь.        — Не сомневаюсь, — с готовностью соглашается Реджина, зная, что есть дюжина заклинаний, которые могут сработать и которые она использовала много раз раньше. — Генри вбил себе в голову, что ты сделаешь ему магическую татуировку, и вот это уже совершенно другая проблема...       Она прерывается из-за всплеска энергии за окном — верного признака работающего портала. Она видит, как вспыхивают огни, отбрасывая длинные тени по комнате, и Эмма издает жалобно:        — Сейчас? — она ёрзает, отстраняясь от головы Реджины и возвращаясь в вертикальное положение. — Я только устроилась поудобнее.       Реджина смотрит на нее с нежностью, садясь с той же неохотой. Пальцы Эммы соскальзывают с надписи, и она спешит встать первой, чтобы помочь Реджине подняться. Она всегда ведёт себя... благородно, как вели себя рыцари в те времена, когда Реджина была девушкой при дворе, а не королевой, которую все боялись. Поэтому Реджина позволяет Эмме открывать двери, выдвигать для неё стулья и брать её за руку, когда они гуляют. Это всегда сопровождается неким отблеском тепла, которого Реджине вполне достаточно.       Они вместе идут к задней двери, и, когда они выглядывают наружу, Эмма всё ещё держит Реджину за руку. Вокруг портала всё ещё бурлит магия, и в темноте Реджина ничего не может разобрать, кроме появившегося силуэта мужчины. Она чувствует, как сжимается её грудь в ожидании худшего, боясь очередного знакомого лица из прошлого.       Она устала от того, что от неё шарахаются; от того, что её преследуют испуганные глаза, которые не видят в ней никого, кроме той, кем она когда-то была. С этим просто невозможно бороться, кроме как с улыбкой на лице при виде Эммы, уверяющей новичков, что Реджина безобидна, как котёнок. Она ненавидит каждый момент этих сцен, за исключением Эммы, стоящей рядом с ней и бросающей тревожные, успокаивающие взгляды в её сторону.        — Все будет хорошо, — шепчет Эмма и сжимает руку Реджины, когда они выходят на улицу. Эмма, кажется, всегда знает, что она скрывает и чего не осмеливается сказать. Эмма будет сидеть с ней и ждать, ждать, пока Реджина наконец не сможет признаться в секретах, которые она скрывает от всех остальных, пряча внутри себя.       Реджина делает ещё несколько шагов вперед, в темноту ночи, приближаясь к порталу и наблюдая, как энергия вокруг него начинает рассеиваться. Эмма стоит рядом с ней, настороженно глядя на фигуру в центре освещенного магией пространства.       Энергия портала вздымается в последний раз, а затем исчезает сама по себе, сменяя исчезающую вспышку на мужчину, вставшего спиной к ним. Реджина наблюдает за ним, нахмурив брови, пытаясь... увидеть, понять...        — Не волнуйся, — мягко говорит Эмма, и мужчина вздрагивает от неожиданности с силой испуганной лошади, резко поворачиваясь. Рука Реджины выскальзывает из руки Эммы, и та видит... видит только, как губы Реджины приоткрываются, а глаза расширяются, и приходит к неверному выводу.        — Я знаю, кто вы, — голос Эммы становится тверже, а взгляд жёстче. — Я знаю, что вы боитесь, — говорит она. — Но это было давно. Это не та Реджина, которую вы когда-то знали.        — А я думаю, что та, — произносит мужчина хриплым, грубым, непривычным голосом, глядя на Реджину, которая не может отвести взгляда, чувствуя, как в глазах блестят непролитые слезы, чувствуя неистово колотящееся сердце и прерывистое дыхание.       Эмма замечает её страдания.        — Слушай, приятель, — сузив глаза, говорит она, загораживая от него Реджину, как всегда защищая её из лучших побуждений. Некоторые их странные посетители, появляющиеся из портала, бросались на Реджину, и один из них даже обхватил её шею руками в попытках задушить, почти преуспев в этом.        — Давай начнем с того, что если ты преследуешь Реджину, то я преследую тебя. Добро пожаловать в Сторибрук, мэр неприкосновенен, и я надеру тебе задницу, если ты даже не так посмотришь на неё, поэтому...       Мужчина в замешательстве поднимает голову, наблюдая за ней, и голос Эммы начинает дрожать.        — Поэтому... — повторяет она, и Реджина наконец обретает дар речи.        — Дэниел? — шепчет она, и Эмма тотчас же замолкает. Её кожа бледнеет там, где раньше пылала праведным гневом, и Эмма поднимает руку ко рту, которая зависает где-то перед ним и так и не дотягивается до него. Реджина замечает это боковым зрением, хотя всё её внимание сейчас направлено на призрака.       Глаза Дэниела сияют.        — Реджина, — говорит он таким же нежным и тёплым голосом, каким она сохранила в своей памяти.       Эмма машинально делает шаг в сторону, пропуская бросающуюся вперёд Реджину. Дэниел, обнимает её, и она смеётся до тех пор, пока смех не переходит в рыдания, пока она не вцепляется в него, чувствуя, как её сердце бьётся так сильно, что ей кажется, что оно может вырваться из груди.       Дэниел на мгновение держит её перед собой, кружа, а затем снова обнимает.        — Реджина, — шепчет он благоговейно, как молитву, и Реджина замечает пятящуюся к двери Эмму со слабой улыбкой на лице и повлажневшими глазами.       Реджина произносит её имя, ощущая, как разбитое сердце переполняется дюжиной противоположных эмоций, и Эмма одаривает её ещё одной слабой улыбкой и проскальзывает внутрь, прежде чем Реджина успевает даже подумать о том, чтобы отстраниться от Дэниела.