but for a moment (we were still)

      В особняке воцарилась тишина. Генри спит наверху, не обращая внимания на суматоху внизу. Реджина готовит чай на кухне, ощущая, как отрывисто бьётся в груди её сердце. Временами она заходит в кабинет, но тут же возвращается обратно, не в силах стоять там слишком долго.       Эмма пьёт вино, а Дэниел, прижав руку к груди, ждёт чая.        — Последнее, что я помню — это рука Коры в моей груди, — произносит он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Реджину. Она одаривает его слабой улыбкой, чувствуя, как в глазах снова появляются давно пролитые слёзы. — Ведь я..? — он откашливается. — Я ведь умер, да?        — Да, — отвечает за Реджину Эмма. — Ты погиб. И с тех пор прошло много времени.       Она потягивает вино с настолько спокойным выражением лица, что её невозможно узнать. Эмма никогда не умела себя сдерживать, но сейчас она просто воплощение сдержанности, и Реджина вздрагивает от мысли об Эмме, которая выглядит совершенно чужой в своём самообладании.        — Это место... всё кажется таким другим, — продолжает Дэниел, оглядываясь по сторонам. Его взгляд задерживается на лампе, на ноутбуке на столе и, наконец, на вставшей в дверном проёме Реджине, пытающейся ровно дышать.        — Это совсем другой мир, — отвечает Эмма. — Все были прок... всех просто занесло сюда.       Единственный видимый признак беспокойства Эммы — её пальцы, попеременно сжимающие и отпускающие бокал. Она ни разу не обернулась, чтобы взглянуть на Реджину.        — Здесь довольно неплохо. Ты быстро привыкнешь. Как и все, кто вышел из этого портала.       Дэниел поворачивает голову в сторону Эммы. Он всегда был из тех, кто наблюдает и интересуется окружающим его миром больше, чем остальные. Реджина помнит, как взрослела, помнит, как конюх смотрел на неё и как его взгляд раздражал её до тех пор, пока она не начала от него краснеть. Эмма тоже краснеет: от вина и от этого пристального взгляда.        — А ты, получется, кто? — спрашивает он, на мгновение переводя взгляд на Реджину.        — Я дочь Белоснежки, — отрезает Эмма. — Эмма. Я...       Реджине больно наблюдать за знакомой линией на её подбородке, которая всегда связана с упрямством, самопожертвованием и всем, что находится между ними. Эмма улыбается без намёка на веселье и продолжает:        — По сути, я падчерица Реджины.        — Эмма, — говорит Реджина, чувствуя, как её сердце сжимается. Эмма всё ещё не обернулась в её сторону.       Дэниел пристально смотрит проницательным и печальным взглядом на них обеих.        — Значит, ты все-таки вышла замуж за короля, — говорит он хриплым от осознания этого факта голосом. — Я... я надеялся, что тебе никогда не придется это терпеть.       Он на мгновение закрывает глаза. Они наблюдают за ним, охваченные ещё не произнесёнными фразами, и он продолжает:        — Я рад слышать, что с тобой во дворце была такая подруга, как Белоснежка.       Он так невинен. Он не знает, что привело к его смерти, к браку Реджины, к смерти и разрушениям, которые последовали далее. Она должна сказать ему. Он должен знать, даже если это сотрёт с его лица невинную привязанность. Мир был жесток к ней, и она отплатила миру жестокостью, но лет раскаяния было недостаточно, чтобы избавить её от того ада, каким станут эти откровения.        — Ага, — отвечает Эмма, глядя твёрдо и решительно, и Реджина просто не может...        — Мне нужно... мне нужна помощь с чаем, — выдавливает она, отчаянно надеясь, что Эмма поймет намёк. Они всегда были на одной волне, всегда идеально понимали друг на друга настолько, что могли общаться одними лишь взглядами, но сегодня Реджина чувствует себя безнадёжно потерянной. Эта бессловесная связь между ними кажется оборванной, и она совсем не может понять, что происходит в голове у Эммы.       Однако Эмма всё ещё понимает её сигналы и встаёт.        — Конечно, бабушка, — говорит она, проходя мимо Реджины через фойе.        — Прекрати, — в отчаянии произносит Реджина, когда они заходят на кухню. — Перестань называть меня так.       Она не знает, что заставляет её чувствовать себя более неловко: намёки на то, что у нее есть какие-то семейные связи с Эммой и Снежкой через брак, на который она не претендовала, или тот факт, что всего шесть недель назад они страстно целовались с Эммой в этой комнате.       Эмма пожимает плечами.        — Я просто стараюсь, чтобы все было по-настоящему, — отвечает она, и Реджина замечает сейчас гораздо больше, чем видела в кабинете. Она замечает, как Эмма дёргается, как её лицо искажается так, будто она плавает в своём собственном отчаянии и втягивает воздух, выныривая на поверхность. Она видит в глазах Эммы пустую боль. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...        — Пожалуйста, — шепчет Реджина и тянется к Эмме.       Эмма делает шаг в сторону и, избегая её, тянется к стойке, чтобы схватить набор чайных чашек. Это те самые, которые Снежка купила для Реджины много лет назад, изящные и со вкусом подобранные. Они стоят как раз рядом с кружками «Лучшие в мире мамы», которые подарил им обеим Генри на День матери в прошлом году.       Эмма подходит к буфету. Реджина беспомощно смотрит на неё, ища чайные пакетики.        — Не говори ему, — говорит она и задумывается, ища продолжение фразы: не говори ему о короле? не говори ему о нас? не говори ему о...       Эмма приходит на помощь и уточняет:        — Я не скажу ему о Королеве.       Конечно, первая забота Эммы — это её защита. Стыд и чувство вины смешиваются в мощную пену из отвращения к себе, и Реджина, опираясь на стойку, напоминает себе дышать.        — Я не могу держать это в секрете, — отмечает она. — Я не стану ему лгать.        — Не станешь, — отвечает Эмма, и это звучит очень грустно. — Но для начала позволь ему узнать тебя получше, хорошо? Дай себе шанс побороться.       Дай себе шанс побороться, как будто Эмма уже знает о каждом саморазрушительном порыве, с которым ежедневно борется Реджина.        — Тебе дали второй шанс, Реджина. Ты должна хвататься за него.              Реджина смотрит на неё, не говоря ни слова от смятения, и улыбка Эммы становится хрупкой и уязвимой.        — Хорошо, что ты не была готова к отношениям шесть недель назад, да? — говорит она, с блеском в глазах, и от этого у Реджины скручивает живот. — Это сделало бы всё это действительно неловким.        — Эмма, — задыхаясь, произносит Реджина и тянется к ней.       Эмма отскакивает назад, подальше от Реджины.        — Он любовь всей твоей жизни, — говорит она, сжимая рукой дверной проем (как будто это может её успокоить). — Поверь, моя мама разозлится, если ты даже не попытаешься сейчас, потратив все эти годы на охоту за ней из-за него. Прекрати... что бы ты ни собралась сделать из-за мыслей, что не заслуживаешь этого, — говорит она напряжённым голосом. — Никто не заслуживает этого больше, чем ты. Твое выстраданное счастье у тебя никто не отнимет, помнишь?       И Реджина помнит — помнит первый раз, когда Эмма сказала эту фразу с дикими и отчаянными глазами, когда впитала в себя тёмную магию, спасая Реджину. Она помнит своё отчаяние в тот момент, помнит, как её охватил ужас потери Эммы, помнит то, как она жаждала обнять её, пока они её искали. Она помнит недели, проведённые в мечтах и размышлениях, и теперь ей хочется только одного: обнять Эмму снова.       Эмма сегодня похожа на лесное создание, которое легко пугается и избегает любых прикосновений, и Реджина медленно протягивает руку к ней, как будто это раненый оленёнок. Эмма резко вздрагивает и поворачивается, направляясь к двери.        — Мне надо идти, — произносит она и лёгкими шагами направляется к выходу из особняка, в то время как Реджина стоит в дверях кухни с двумя чашками чая в руках.        — Не пропадай, — говорит она, изо всех сил стараясь говорить небрежно, хотя они никогда не были небрежны друг с другом, стараясь говорить так, как будто ничего такого нет в том, что пространство между ними расширяется в пропасть. Эмма одаривает её мимолётной, вымученной улыбкой и выскальзывает за дверь, не сказав больше ни слова.       Реджина уносит чашку в кабинет, где её ждёт Дэниел.

***

      Она создала для себя жизнь, которая временами зависела лишь от трёхфутового силового поля, созданного только её лицом и улыбкой, её покачивающимися бедрами и расстегнутыми пуговицами. Она выставляла себя на всеобщее обозрение, ничего не показывая. Она становится слабее только тогда, когда слишком заботится...        — Ты всегда слишком заботишься, — сказала однажды Эмма, свернувшись калачиком рядом с ней на полу у Снежки дома и позволив Нилу ползать по ним. — Это твоё лучшее качество.       Она неуверенно улыбнулась, как будто боялась, что Реджина может рассердиться, а Реджина вместо этого рисовала пальцами узоры на руке Эммы, что заставило ту задрожать.       На руке Реджины всё ещё написано имя Эммы, и она ловит себя на том, что прячет эту руку, используя вместо неё левую, когда ищет полотенца в бельевом шкафу и показывает Дэниелу, как устроена ванная.        — Это раковина, тут нужно...        — Я знаю, как работает раковина, — говорит ей Дэниел, и Реджина замолкает, когда он дотрагивается до её щеки. Его рука обхватывает её лицо, и она грубее, чем рука Эммы, больше и неуклюжее. Когда Реджина была молодой девушкой, она мечтала держать эти руки в своих, чувствовать их на себе, когда они будут ехать вместе. Эмма, думает она, ни за что не стала бы ездить верхом. Она слишком беспокойна, слишком нетерпелива и просто не создана для жизни в Зачарованном лесу.       Дэниел пристально смотрит ей в глаза, и она не может позволить ему увидеть то, что скрывается под ними.        — Ты расскажешь мне о тех годах, которые я пропустил? — спрашивает он.        — У меня есть сын, — выпаливает Реджина, взрываясь искренностью среди волны секретов.       Взгляд Дэниела на мгновение вспыхивает, выражение его лица начинается меняться, и она спешит объясниться:        — Я усыновила его пятнадцать лет назад. Он — всё для меня.       Глаза Дэниела проясняются, и он спрашивает:        — Как его зовут?        — Генри, — выдыхает Реджина, и это единственное, в чём она стопроцентно уверена сегодняшним вечером. — Генри Дэниел Миллс.       Она мысленно называла Генри много раз, всегда используя одни и те же два имени. Генри Дэниел. Дэниел Генри. Два имени слились в одно, которое стало символом каждого её погружения во тьму. Одно имя для тех, кто оставил зияющую дыру в её сердце. Генри был тем, кто заменил обоих погибших мужчин, подарил ей любовь, искупление... семью и имя Эммы, горящее на её руке. Генри исцелил её, и, произнося его имя Дэниелу, она чувствует себя так, словно пробудила что-то священное.       Дэниел светится, радостно смотря на неё сияющими глазами, и она просто не может смотреть на него слишком долго, обжигая свою ночь его солнцем.        — Я бы хотел с ним познакомиться.       — Утром, — обещает Реджина, провожает Дэниела в гостевую спальню, показывает ему выключатель, кровать и возится около неё, пока не находит, что ещё сказать. Он дотрагивается до её плеча, чтобы успокоить, прикасаясь к ней так же осторожно и нежно, как в те времена, когда она была моложе.       Прикосновения Эммы никогда не бывают осторожными: они, наоборот, несколько небрежны и уверенны, как будто она знает, что её никогда не отвергнут. Эмма была осторожна только один раз, и тогда её прикосновение было таким робким, что казалось, будто малейший ветерок мог разрушить контакт между ними. Это было шесть недель назад на кухне Реджины, когда губы Эммы касались её губ.       Дэниел наклоняется вперед, довольно грубо целует Реджину в щёку, и та, не задумываясь, вздрагивает. Дэниел дёргается, как ужаленный, и Реджина закрывает глаза от стыда.       Первым приходит в себя Дэниел.        — Спокойной ночи, — бормочет он с печальной улыбкой. Реджина не может этого вынести, не может знать, что причинила ему столько боли, поэтому она наклоняется и целует его заросшую щетиной щёку. Дэниел расслабляется, и Реджине кажется, что после многих лет, прошедших с тех пор, как она в последний раз плакала по Дэниелу, по её щекам снова вот-вот прольются слёзы.       Она выскальзывает из комнаты и ощущает, что снова может дышать. Воздух будто становится легче, хотя надпись на её руке горит так же сильно, как и глаза Дэниела. Реджина закрывает дверь в его комнату и прислоняется к ней, закрыв глаза и выдохнув.       Когда она открывает глаза, то видит в дверном проеме напротив мальчика в помятой пижаме. Его глаза намного яснее, чем её затуманенное сердце.        — Что ты скажешь маме? — шепчет мудрый не по годам Генри. Он слишком добрый, чтобы быть сыном только одной Реджины.        — Она уже знает, — так же шёпотом отвечает Реджина, когда их мрачные взгляды пересекаются.