— 5 —
5 июля 2022 г., 00:43
Без Эммы с коричневым пакетом от Бабушки в руках обед проходит чересчур спокойно. Реджина совсем ничего не ест, переводя несчастный взгляд на дверь слишком часто, чтобы это можно было счесть за совпадение. Она потирает метку, продолжая смотреть на свои руки снова и снова.
Иногда, когда она теряется в мыслях о собственной тьме, Реджина раскрывает руку и позволяет маленьким цветочкам прорасти из ладони — в качестве крохотного напоминания о том, что, несмотря на её прошлое, она может создать что-то хорошее и чистое. Сегодня никакие цветы не cмогут вытащить её из самобичевания, и поэтому она позволяет пламени вырваться из ладони и превратить их в пыль.
Когда-то ей хватало смелости причислить себя к героям, поверить в собственное искупление и доброту, потому что её сердце снова стало рубиново-красным. Однако вместо этого гораздо чаще она слышит внутри себя голос тьмы, шёпотом уговаривающий её освободить его и соблазняющий обещаниями. Гораздо чаще она думает о том, сколько голосов, сердец и душ было загублено ею, и осознает, что ей никогда не заслужить искупления. Она может лишь попробовать загладить свою вину, она может быть человеком, рядом с которым могут жить любимые ею люди, но она никогда не сможет исправить прошлое.
Дэниел стал первой жертвой её безрассудства. Такого мира, где она заслужила бы его воскрешения, попросту не существует. Особенно после тех ужасов, которые она совершила во имя него. Он никогда не должен был знать ничего из этого, должен был получить покой, но вместо этого жестокая судьба надругалась над её злобой и гневом.
И всё же в тишине своего кабинета Реджина оплакивает не Дэниела. Его лицо периодически мелькает в её сознании, но за ним сразу же следует другое: темнеющие от боли зелёно-голубые глаза Эммы, отступающей на шаг назад, будто от удара. Она обрушилась на Эмму; и пусть в прошлом их участие в перепалках было, возможно, в порядке вещей, их комфортной реальностью, сейчас они стали более хрупкими. Они сняли друг с друга защитные слои, сохраняющие их безопасность и дарующие им силу. Они позволили друг другу увидеть собственные слабости, и всё это с осознанием абсолютного доверия друг к другу.
Но вместо этого она оттолкнула Эмму и закрыла глаза, позволив слезам течь из-под век, в отчаянии задаваясь вопросом, какие раны могут никогда не зажить.
В тот день она сидит фактически в тишине, лишь делая несколько телефонных звонков, и целиком отдаёт себя работе, предпочитая не взаимодействовать с другими. Генри должен вернуться домой сегодня после школы, и это немного радует, потому что он зайдёт в участок, чтобы увидеться Эммой, а не к ней в офис: сейчас Реджина дрожит и слишком уязвима для любых разговоров. Между ними почти не возникает барьеров, но Реджина боится, что Генри может быть так же зол на неё, как и Эмма, и так же поспешно начнет защищать то, что никак невозможно оправдать.
Впрочем, возможно, это именно то, что и делает семья: отодвигает прошлое, чтобы построить лучшее будущее.
Когда она приходит домой, входная дверь уже открыта, хотя для Генри ещё слишком рано. Реджина чувствует, как страх гложет её желудок, скручивая его до тошноты, и боится того, что может произойти дальше.
— Дэниел? — произносит она, осторожно закрывая за собой дверь, и Дэниел выходит в прихожую.
— Реджина, — без улыбки отвечает Дэниел.
Она следует за ним на кухню, где он варит суп, который пахнет так же, как в её детстве. Он протягивает ей миску, ставит её на маленький столик и говорит:
— Не знаю, помню ли я точно рецепт, но я попытался... — Его голос затихает, и он впервые неуверенно улыбается. — Я помню, что это был твой любимый.
— Зачем? — спрашивает Реджина.
Она хочет сказать «спасибо», она хочет сказать «мне жаль», она хочет сказать «как ты вообще можешь быть в этом доме прямо сейчас?», но вместо этого выталкивает из себя испуганное и уязвлённое «почему?», и взгляд Дэниела смягчается.
Он откашливается.
— Извини, — говорит он и снова улыбается, на этот раз мягко и нежно. — Я отреагировал... на магию слишком быстро. Я знаю, что у неё есть много типов, и я не осуждаю тебя за твой.
Реджина недоверчиво смотрит на него, и Дэниел шепчет:
— Я бы никогда намеренно не намекнул, что ты похожа на свою мать. Я люблю тебя, — он наклоняет голову, так мягко, так доверчиво, и это уже слишком.
Она не может, не может позволить ему оправдать её улыбкой, пожиманием плеч и тарелкой супа. Он никогда не должен знать, что она совершила во имя него, но и он вообще не должен быть здесь, и на этом всё, верно? И он никогда не должен доверять ей и, конечно же, никогда не должен её любить.
— Ты любишь меня? — в отчаянии повторяет она. — Ты любишь меня? Ты вообще знаешь, как меня называют?
Он хмурит брови, и её голос переходит в плавные, низкие интонации, являющиеся такой же её частью, как и любой другой щит, выстроенный ею вокруг своего сердца.
— Злая Королева, — выпаливает она и видит, как лицо Дэниела совсем чуть-чуть бледнеет. — После твоей смерти я стала чудовищем, Дэниел. Я разрушала жизни. Я уничтожала целые деревни. Я убивала и грабила, и я прожила долгие годы, презирая Белоснежку и пытаясь уничтожить её просто из-за её рассказа маме о наших планах побега.
На самом деле не только из-за этого, и она чувствует, как по венам пульсирует ненависть: только уже не к Снежке, а к себе.
— Став королевой, я провела годы в этом большом пустом замке, ожидая только того дня, когда я задушу короля в его собственной постели, когда я возьму его сердце и раздавлю его в своих руках, когда я смогу наказать целое королевство за всё, что мне пришлось вынести.
Дэниел наблюдает за ней с плотно сжатыми губами, и Реджина поворачивается, чтобы жестом показать на комнату вокруг них.
— Ты знаешь, почему мы здесь, в Сторибруке? Я наложила проклятие, чтобы лишить всех остальных счастливого конца, — огрызается она. — И может быть, я изменилась ради Генри или... или ради своей семьи. Может быть, я пыталась искупить свою вину и возместить всё, что я натворила. Но я знаю, что я всё ещё она, как бы сильно я ни притворялась.
Она хватается за грудь, за сердце, чувствуя, как оно стучит под её рукой.
— Я всё ещё Злая Королева, — шипит она на Дэниела, который лишь молча смотрит на неё. — Разве ты действительно мог бы любить кого-то настолько омерзительного?
Это ее завершающее суждение, момент, когда всё складывается воедино: десятилетия зла, сотворенного ею во имя Дэниела, который в итоге отвергнет её, как она того и заслуживает. Наконец она получит финальное наказание за свои действия. Снежка — слепая дура, потому что простила её, хотя, впрочем, и у неё самой в жизни встречались не самые блестящие моменты. Генри и Эмма же дарили ей прощение только потому, что они герои, причём слишком решительные, чтобы отпустить её.
Дэниел не герой. Дэниел — всего лишь конюх, влюбившийся в хорошенькую девушку, и он стал всего лишь жертвой. Дэниел не упрям, но и не слаб, поэтому сейчас он проклянёт её, и ей придётся это принять.
— Я мог бы. Я мог бы любить тебя, — и он улыбается ей, сверкая слезящимися глазами. У Реджины скручивает живот, и она, пошатываясь, отступает на шаг. — Но ты не смогла бы полюбить меня.
Она, может, и заслужила это, но ослепляющая боль пронзает её, как напоминание о правде.
— Потому что я не способна любить, — глухо отвечает она.
Дэниел решительно качает головой.
— Нет, Реджина. Нет.
Он делает шаг вперёд, берёт её руки в свои, и Реджина ненавидит себя ещё больше за то, что замечает, какие они грубые и мозолистые, совсем не похожие на гладкие и нежные руки, которые иногда попадали в её объятия.
— Ты пережила больше, чем я могу себе представить, — шепчет он. — Ты вытерпела... всю эту тьму, и ты вышла из неё женщиной, которая руководит своим городом, которая любит своего сына, которая так сильно заботится о людях вокруг неё. Ты превзошла меня, — произносит он, и она смотрит на него, позволяя слезам свободно течь по её щекам. — Возможно, я был тем, кого ты любила, когда была девочкой, мечтавшей освободиться от своей матери. Может быть, тогда я был тем, кто тебе нужен, — грустно улыбается он. — Но мы с тобой оба знаем, что я не тот, кто тебе сейчас нужен, не тот, кто любим тобой.
Абсурдно, что она смогла заполучить Дэниела и так просто бросить его. Абсурдно, что теперь она может любить его меньше, чем любила раньше. Абсурдно, что она упустила этот шанс, эту единственную возможность заполучить тот счастливый конец, который она всегда жаждала.
Она смотрит на отметину на своей руке и только сейчас замечает, что надпись, которая всегда казалась слишком значимой, чтобы стирать её незамысловатым заклинанием, выцвела, хотя всё ещё чётко выделялась на коже. Дэниел протягивает руку, чтобы прикоснуться к метке.
— Тебе больше не нужно бояться быть счастливой, — шепчет он. — Ты так упорно боролась за то, чтобы сегодня быть той, кто ты сейчас. — Слеза падает, скользит по отметине, и Реджина ловит её большим пальцем. — Ты заслуживаешь любви, которая достойна тебя, — мягко говорит Дэниел, и его слова звучат почти как призыв.
***
Когда Реджина приезжает в участок, Эмма всё ещё находится там и играет с маленькой игрушкой-антистрессом, подаренной ей Реджиной на последний день рождения. В той подарочной коробке лежала также новая кожаная куртка, и Эмма не сразу её заметила. Тогда Реджина едва скрыла своё веселье, наблюдая за Эммой, пытающейся с необычайным энтузиазмом решить головоломку. В этом вся Эмма. Эмма, которая немного тупит временами, но которая настолько добросердечна, что Реджина до сих пор содрогается при мысли о том, что раньше причиняла ей боль. Эмма не плакала — она сразу замечает это: уж слишком хорошо они притёрлись друг к другу. Тем не менее, Реджина нервно сглатывает, когда Эмма одаривает её суровым взглядом. — Генри только что ушёл, — отрывисто произносит Эмма. Слова вырываются, спотыкаясь о её губы в напряжённом порыве смятения. Извинения никогда не были её сильной стороной; они всегда появлялись неохотно и с большим усилием. Но сегодня они порывисто срываются с её губ, отчаянно пытаясь проникнуть сквозь лёд, окружающий Эмму. — Прости, — умоляюще выпаливает Реджина. — Эмма, мне так жаль. Мне не следовало огрызаться на тебя... Эмма пожимает плечами, которые пораженчески опускаются, и улыбается губами, но не глазами. — Я это заслужила, — отвечает она. Хотя Реджине, возможно, и удалось сломать ледяной щит Эммы, в процессе она задела её саму. — Ты была права. Это не имело ко мне никакого отношения. Я так привыкла... — она смеётся, то ли печально, то ли застенчиво. — Ну, знаешь, мне нравилось быть твоим белым рыцарем. Ох. Чувствуя, как её сердце буквально воспаряет, Реджина выдыхает и осторожно переспрашивает: — Моим белым рыцарем? — Ну, знаешь, — повторяет Эмма, перебирая пальцами игрушку, — бросаюсь на помощь, когда тебе это нужно или когда кто-то смотрит на тебя неправильно. Просто... Мне и в голову не приходило, что ты, возможно, не хотела этого в случае Дэниела, — вздыхает она. — Он действительно хороший парень, понимаешь? Я думаю... если бы он был мерзавцем, я, по крайней мере, могла бы спокойно ненавидеть его. Но он мне нравится, — произносит она почти сердито. — И пусть он никогда не будет достаточно хорош для тебя, но ведь никто не будет. Реджина невольно усмехается, и в ответ Эмма закатывает глаза. — Как бы то ни было, Реджина, — продолжает она, но уже мягче, улыбаясь Реджине с такой искренней тоской в глазах, что та не понимает, как она не замечала этого раньше, — я рада за тебя, — шепчет Эмма. — Ты заслуживаешь своей настоящей любви, понимаешь? Той самой истории любви из книжек. Слова путаются между собой, и Эмма всё ещё продолжает улыбаться только губами. Реджина вспоминает слова Дэниела: «Тебе больше не нужно бояться быть счастливой» — как будто бы он знал о лёгких, но перехватывающих дыхание поцелуях на кухне, случившихся незадолго до столкновения с суровой реальностью. — Эмма, — шепчет Реджина и делает шаг вперед. Эмма не перебивает её, и лишь молча ждёт. Может быть, они обе знают, чем всё это кончится, так же, как они обе знали, как это начнётся в тот день на кухне. — Разве я уже не говорила, что люблю тебя? Глаза Эммы горят ярче тысячи солнц. Реджина имела возможность лишь изредка наблюдать эту улыбку, которая появляется только для неё, только в ответ на её робкую улыбку. — Я не думала, что это имеет значение, — признаётся она и смеётся тем же задыхающимся смехом из кухни, — ведь Дэниел... — Дэниел — хороший друг, — перебивает Реджина и снова делает шаг вперёд, беря игрушку из рук Эммы и сжимая её в своей, — но он не моё будущее. Потерять Дэниела — всё равно что потерять шанс на счастье. Она провела десятилетия, веря, что её счастливый конец был у неё безжалостно отнят у неё и что любовь — это слабость, в месте, где единственный счастливый конец должен был быть у неё. Она слишком долго была верила, что счастье означает удовлетворение, и ей было достаточного того хрупкого мира, который она построила для себя. «Мой хэппи-энд — это жить в ладу с этим миром», — клялась она и была уверена, что даже малейшее изменение может разрушить его. А потом её счастливый конец — счастье — буквально выпал из портала на заднем дворе — бери не хочу. И рядом нет никаких злодеев, которые могли бы вырвать его из рук, никаких внезапных угроз, чтобы отвлечь её, никаких махинаций, которые могли бы снова напомнить ей, что она не заслуживает счастья и никогда его не получит. Есть только Эмма Свон с сияющей улыбкой и её подпись, нацарапанная на руке Реджины, поэтому Реджина поднимает её со стула и притягивает к себе, целуя в порыве радостной, возбуждённой страсти.***
После этого наступает счастье. Оно состоит из почти осязаемых вещей, маленьких моментов, настолько близких, что она может ухватить их и удержать: переворачивать блинчики утром у Эммы дома, стоя за плитой в одной из её же оверсайз-футболок, на которой написано «моя девушка прокляла всё своё королевство и перенесла его в другой мир на двадцать восемь лет и всё что я получила эта паршивая футболка»; заходить в участок и сразу же быть прижатой к стене и зацелованной до беспамятства. Красавица приняла Реджину так же быстро, как она привыкла к Эмме, и теперь всегда бежит за ними, когда они вместе идут на работу. Генри называет эти моменты гадостью, но его сияющая улыбка с потрохами выдаёт его истинные чувства. Снежка заливается слезами счастья каждый раз, когда Реджина встречается взглядом с Эммой. Дэниел всегда смотрит на них с теплотой, и Реджина не знает, как именно извиниться за это, за исключением того, что она уверена, что он не захочет и слышать её извинения. — Я всегда хотел, чтобы ты была счастлива, — говорит он однажды, когда она запинается при попытке извиниться. Вместо этого он обнимает её, будто... брат, может быть, или хороший друг. Теперь у неё есть друг, который никогда не был её родственником или в которого она влюблена, и это похоже на ещё один шаг к счастью. Она никогда не заслужит всего этого, но она всё равно цепляется за своё счастье, держа его со всей силой, что только может... — Сильнее, — выдыхает Эмма, прижимаясь к стене душа. Реджина сжимает пальцы и резко двигает ими вверх, вверх, в Эмму, пока та снова не задыхается. Вода стекает по их скользким телам, ощущается обволакивающей и бодрящей, и Эмма целует шею Реджины, крепко посасывая её, пока Реджина поддерживает ритм. — Ох, бля, это хорошо, — говорит Эмма и внезапно оседает. Когда она кончает, её внутренние стенки сжимаются вокруг пальцев Реджины. Реджина скользит другой рукой между ними, обхватывает грудь и проводит большим пальцем по соску, сжимая его именно так, как это нравится Эмме. Эмма дышит тяжелее, быстрее, и Реджина снова ускоряется, чувствуя, как стенки всё ещё пульсируют, когда та кончает снова и снова, наконец, издавая сдавленный крик, который удовлетворяет Реджину. Мгновение спустя под обрушивающимися на них брызгами Эмма прижимает Реджину к противоположной стене душа, и её руки оказываются везде одновременно. Она массирует грудь Реджины, зубами дергает её за мочку уха и процеловываетт дорожку вниз от подбородка к груди. Реджина откидывается назад, задыхаясь от желания, и Эмма вцепляется в одну грудь, посасывая багровые синяки и грубо сжав другую. Ее руки движутся будто бы повсюду: Эмма сейчас такая же беспокойная, как и всегда, и она касается тела быстро, настойчиво, как будто у них нет всего времени в мире в этом душе. Она сжимает заднюю часть Реджины так сильно, что та издает стон, и её бедра вздымаются вперёд обхватывая Эмму, прижимающую её к стене. — Я поймала тебя там, где и хотела, — выдыхает Эмма ей в ухо, а Реджина закатывает глаза и откидывается назад, позволяя Эмме крепко поцеловать её. Она прижимается к Эмме насколько это возможно, кожа к коже, и в животе разливается тепло, пока она обвивает руками шею Эммы, удерживаемая на месте только другим телом и стеной позади неё. Внезапно поцелуи прекращаются. Эмма отвлекается, и Реджина опускает взгляд, пытаясь понять, на что смотрит Эмма. Ну конечно. Метка на руке Реджины, подпись Эммы, резко выделяется на коже, когда по ней льётся вода. Эмма протягивает руку, чтобы прикоснуться и с озорной улыбкой на лице произносит: — Хочешь глянуть, чему я научилась? В ответ беспомощная от желания Реджина может только кивнуть, и Эмма снова улыбается, а затем касается метки. Наконец надпись исчезает, магия стирает её с руки Реджины, как будто та никогда не носила её в течение нескольких месяцев. В стирающейся подписи есть что-то сладостно-горькое, будто ты прощаешься со вспомогательными колёсиками на велосипеде или уходит, горько-сладкий, как прощание с тренировочными колесами или гипсом. Прощайте, вы мне больше не нужны. Прощайте, теперь у меня всё по-настоящему. Эмма делает глубокий вдох, спрашивая, всё ли в порядке, а Реджина лишь кивает и, наклонившись к ней, целует изо всех сил. Эмма наконец-то её, и даже простое осознание этого кажется ей невероятным, драгоценным сокровищем. Счастьем, в возможность которого всё ещё трудно поверить, кроме тех случаев, когда Эмма в её объятиях. Её мать говорила, что любовь — это слабость. Эмма же возражала, что любовь — это сила. Дэниел же советовал ей полюбить снова, но это было в другой жизни, о которой он даже не помнит. — Я нашел свою настоящую маму! — слышала она и была достаточно глупа, чтобы поверить, что её мир действительно рухнул. — Я нашел свою настоящую маму! — на самом же деле её мир снова был собран по крупицам и кусочкам неловким «приветом» от улыбающейся на пороге её дома Эммы Свон, готовой всё изменить.
