Don't cry, don't dream, don't scream.

Сеулу, кажется, было не суждено полюбить такого человека, коим являлся Чон Хосок. В этом молодой преподаватель танцев был убежден на сто процентов, несмотря на постоянное желание бороться и нескончаемый оптимизм личных взглядов: провожала столица Южной Кореи его столь же хмурым, серым небом, заполняющимся медленно плетущимися, чернильными, тяжелыми тучами, что напоминали молодому человеку о том душном августовском дне, когда Чон — простой, улыбчивый и настроенный рваться вперед, только прибыл в Сеул по нужде. Такой неопытный, немного потерянный, но всё же талантливый, пылающий надеждой исполнить упрямую, бесценную мечту всей своей жизни, ту самую цель, которая то приближалась, то отдалялась, ради которой, однако, он готов был пойти на всё. Остановившись на перроне, указанном в билете аккуратным шрифтом (который Чон приобрел за неделю, ему действительно нужно было смириться со своим «проигрышем» и безжалостным ощущением фрустрации), Хосок, взъерошив шоколадные пряди густых волос, не заметил, как на губах сама собой промелькнула печальная улыбка, исполненная ностальгией: молодой человек вспомнил о том, что ведь в тот самый, июльский день, когда новый виток его жизни начался, он был до покалывания в кончиках пальцев рад дождю, после долгой, душной и жаркой летней погоды. Ему казалось, что подобная перемена обстановки за окном мчащегося навстречу будущему скоростному поезду — это символ, знак свыше, что после засухи и удушья непременно придет ощущение освежающей прохлады. Новое место, новые знакомства, опыт, жизнь с чистого листа, мотивация, путь лишь только вверх… Однако, почему тогда сейчас он стоит здесь, несчастный и изнуренный морально, хотя, по иронии, переживает абсолютно не за себя? Отчего же ему так стыдно перед другим человеком, перед собственными родителями? Почему, настраиваясь и веря в лучшее молодой человек ощущает себя настолько разбито? “ Признай, Чон Хосок, ты не справился. Ни как преподаватель, ни как хороший человек, которым ты себя так отчаянно позиционировал» — проносится в голове выжигающая клеймо на сердце правда, что бьет по вискам не хуже, чем наработанный бесконечными днями тренировок и репетиций стресс, знакомый Чону не меньше, нежели танцорам из стен элитной академии, которую он столь поспешно покинул. Нет, ему куда больнее. Ведь это не о деле, а о сердце. В любом случае, Хосоку дали понять, что он не подходит для мира профессиональных танцев, таких, какие они есть за пределами того, что знал непосредственно он: изначально уличный хип-хоппер, вдохновленный и заинтересованный рэп-культурой и её ответвлениями, не имеющий до определенного возраста никакого представления о классических движениях, воспроизводимых в обширных, чистых до идеального залах, о студентах, что ограничены в своей свободе, самовыражении, что непременно придерживаются конкретных графиков и правил, за нарушения которых вылететь слишком легко. Всем там наплевать на искусство, важнее то, как ты подчиняешься и Хосок испытывал искреннюю ярость на подобную тенденцию, достаточно свойственную обществу, в котором он, так же как и любой среднестатистический человек, обитал. Тошно от того, что в некоторых местах подобные нравы проявлялись острее… Конкуренция, удары в спину, тайные связи и абьюз, от которого он, как преподаватель, не смог защитить одного из учеников… Хосок действительно не был готов. Наверняка, отец, как и вся семья — педагоги по образованию, пусть даже и не в смежных для Хоби сферах, будут в нем очень разочарованы. «Вам действительно нравится преподавать здесь?» — гласит надпись на аккуратном листке бумаги, которую Чонгук протянул Хосоку. Ему не нужно было говорить, чтобы Чон обнаружил искренний интерес в тёмных, усталых глазах, желая услышать самый честный на Свете ответ. Тогда Хосок не удержался, дал слабину, так как не имел права произносить правду, что поставила бы его выбор под сомнение перед студентом престижной Сеульской Академии Искусств. Дурацкий, абсолютно идиотский вопрос компетенции.  — Очень нравится. Я всегда мечтал о том, чтобы преподавать то, что я люблю всем своим сердцем и считаю делом своей жизни, — произнес тогда Хосок с яркой оптимистичной улыбкой. Жаль, что тогда он совсем не знал, что данное действие стало злосчастной ошибкой. Чонгук не сводит с него внимательного, разумного угольно-черного взгляда олененка, кусает губу, на которой всё ещё не зажил снятый со сканадлом прокол, тяжело вздыхает, словно обдумывая полученный ответ. Хосоку несложно нарушить тишину, ведь он знает многое о том, что происходит в стенах столь элитного заведения. Знает прекрасно и поэтому спрашивает: — Тебе нравится обучаться здесь? По его мнению, Чон Чонгук слишком светлый и честный для данного заведения похожего на террариум многим больше, нежели на специализированную школу для людей, культивирующих в себе творческие навыки, однако, опять же, произнести подобную мысль Хосок сугубо из этических представлений и субординации не в состоянии: учитывая ситуацию, младшего это обязательно оскорбит, ведь его недооценивают все, кому не лень, а язвительные перешептывания, которые парень слышит прекрасно, переживает внутри своей скрытой за семью печатями, но всё же восприимчивой и чувственной души, слышатся по коридору изо дня в день. Парень, чуть подумав, берет у преподавателя-практиканта ручку и листок. Уложив его на книгу, поджав колени, Чонгук аккуратно выводит: «Да, ведь я тоже иду к своей мечте и мне все равно, через какие вещи мне придется пройти. Их слова не значат ничего. То, что действительно значимо — лишь сила воли, борьба и желание изменить свою жизнь». В реальность Хосока возвращает дождь, что, подобно горьким слезам, спустился с небес, выражая то сожаление и обиду, которую молодой человек испытывал и переживал так ярко, болезненно. Дикая смесь этой боли, обостренного, уязвленного чувства справедливости, огненной ярости и чего-то иного, запретного, не давали ему продохнуть легко. Оставалось лишь ждать поезда до Кванджу и, исполняя договоренность с отцом, пойти работать по специальности. Быть будущим кандидатом филологических наук куда более перспективно, нежели иметь глупые, инфантильные мечты о собственной танцевальной студии. Ещё бы. Прекрасно, лучше не бывает. Особенно если ты не имеешь нужного уровня мастерства и навыка вдохновлять своих студентов, внушая им верные моральные установки. Хосок готов смириться и поступить по совести, ведь он никогда не нарушает данных слов. До поезда — несколько минут. Внезапный звонок заставляет его удивиться: выудив телефон из кармана темных джинс Хосок видит имя звонящего «Ким Намджун». Последовавшие далее события кажутся чем-то из области сюрреализма, некой картиной, нарисованной сценаристом для мелодрамы. Хосок не успевает ответить: разносящийся по площади, истошный крик перекрывает окружающий шум. Чон напрочь забывает о телефоне, моментально роняет, разбивая о выложенную плиткой поверхность, увидев прорывающееся сквозь толпу, миниатюрное тело танцора, легкого, словно пушинка, бледного до эстетичного, подобного идеальной, точеной фарфоровой кукле. Высветленные до платины волосы, аккуратные, специфические, но оттого красивые, весьма запоминающиеся и оттого играющие большое значение черты лица… Хосок узнает этого парня из тысячи, однако, описанная ранее бледность, кажется абсолютно неестественной, ещё более явной, болезненной. Чон понимает, что что-то явно не так и резко срывается навстречу своему бывшему студенту, что истошно кричит его имя, захлебываясь слезами. Никаких обид и недопониманий более не может существовать, как и поезда до родного Кванджу, что кажется сейчас, на фоне столь экспрессивной истерики младшего, невероятно далеким местом вне планеты Земля. Хосок, словно бешеный кидается через перрон, пробегает проезжую часть, не замечает перед собой ничего, помимо рвущейся ему навстречу цели, облаченной в светлую, свободную рубашку и дырявые джинсы, успевает, не обращая внимания на реакцию прохожих людей, что смотрят на него и на всю разыгравшуюся ситуацию, как на некое проявление уродства. Он на всей возможной скорости, сквозь толпу, не видя её, несется к Пак Чимину, дабы остановить его, заплаканного и перепуганного, выглядящего по злой иронии судьбы, настолько далеко от собственного идеала, что больно физически. Хосок хватает юного танцора за плечи, чувствует, как тот дрожит. Его кости буквально выпирают, Хосок ощущает их ладонями, отчего по коже пробегается очередной укол сожаления, а в горле образовывается комок. — Что произошло? Чимин! — громко спрашивает Хосок, его голос не выдерживает настолько мощного эмоционального накала, он предчувствует что-то очевидно нехорошее. Тонкий, всегда звучащий размеренно и мелодично голос Пака сорвался, из-за чего студенту удается выжать из себя лишь тихий, хрипящий звук: — Я виноват… Я…Мне очень жаль. Чонгук… — Чимин, я прошу тебя, соберись, ради всех нас! Что с ним произошло? Сердце Хосока практически останавливает свое биение, когда младший смотрит на него с отчаяньем и страхом, словно каким-то образом знает не меньше, чем знал Хосок, о том, что в свою очередь Чонгук скрывал ото всех и никогда не смог бы в этом признаться. Ему бы не позволил ни долг, ни чувство гордости, что мучало того не менее сильно, нежели человечного до предела Хосока — стабильное переживания за людей. Ситуация, что наверняка показалась бы кинематографично драматичной и абсолютно неуместной для ситуации, в которой она приключилась, ощущалась Хосоком как нечто леденящее, страшное. — Грант выиграл я. О-отец забрал его домой и.…Он не выходит на связь уже несколько дней, не посещает занятия, — рассказывая историю, что подтверждала худшие догадки в голове молодого преподавателя, Чимин задыхался, — Я не выдержал и рассказал все Намджун-хёну… Первым делом Ваш друг обзвонил все больницы города. Чонгук в одной из них. У Хосока в глазах потемнело. Что чувствует человек, который предвещал худшее и оказался прав в своих догадках, однако никто ему не поверил, ведь что значит слово, не подкрепленное никакими доказательствами? Что происходит внутри человека, в свою очередь, поверившего другому без лишних вопросов, так и не смогшему взять — и изменить его жизнь, протянуть руку помощи, которую обещал? Мысль о том, что Чон Хосок НАСТОЛЬКО не сможет помочь Чонгуку и без того подведя своего студента, не давала ему покоя. Для Чона младший парень, чей образ всплывал в сознании всегда так легко: в неизменно черной толстовке оверсайз, спортивных штанах или же чёрных джинсах, массивных кроссовках, сжимающего рукава, как бы скрывая многочисленные татуировки, был чем-то большим, нежели ученик, посещавший его курс по хип-хопу лишь только потому что так нужно было, курс преподавателя, которому, кажется, не было суждено укрепиться в холодных, строгих стенах чопорной академии, из которой в основном выходили потрясающие вокалисты, танцоры-классики и актеры, но никак не хоперы. Да чёрт подери, они оба были лишними, для красоты и создания образа дипломатичного и разностороннего места для людей, склонных к любому виду творчества. На деле же всё это было гнилой ложью, очередной фальшивкой. Всё, но только не Чонгук. Для Хосока Чонгук значит так много, что он готов променять собственный покой, возвращение домой на то, с чем ему, вероятно, придется столкнуться, дабы защитить его. Ничего ещё не кончено. Всё не может быть настолько плохо, ведь Чонгук — мальчик, лишенный голоса, кричащий при этом каждым своим действием, поступком и движением, игрой на пианино так громко, что всё нутро Хосока безмерно откликалось, заслужил лучших дней и жизни, наполненной принятием, счастьем и улыбками. Хосок готов на всё ради того, чтобы исполнить последнее желание, оставшееся в списке, сформулированным в кабинете психолога самим Чоном несколько жалких месяцев назад. А ведь Чон Чонгук всего лишь мечтал о семье. Мечтал, чтобы его полюбили по-настоящему или же банально притворились, что это чувство искреннее в отношении него.