the day i die

sound: the gazette - last heaven

Йоэль резко вскинул руку, потянувшись за телефоном, в котором разрывался будильник. Опять забыл уменьшить громкость. Не рассчитав сил, парень смахнул девайс с прикроватной тумбы, и тот с грохотом упал на пол, продолжая истошно орать на Хокку словами из песни Numb. - Да блять, - сонно пробурчал юноша, безуспешно пытаясь подобрать пальцами «этот ёбаный телефон». Несколько не самых ловких движений, и Йоэлю удалось наконец выключить будильник. Он бросил телефон на соседнюю подушку и перевернулся на спину, борясь со сном и навязчивыми мыслями. По возвращению из больницы прошёл почти месяц, и не было ни дня, чтобы Хокка не задавался вопросом, действительно ли всё было по-настоящему? Парень осторожно коснулся своего бедра кончиками пальцев. Шершавое. Немного болит. Шрамы, оставленные им самим, предшествовали их первой встрече. Все остальные порезы и увечья на своём теле Йоэль ненавидел, но не эти. Иногда он даже ласково проводил по ним ладонью, любуясь. В этих шрамах теперь был смысл, как и в жизни Хокки. Йоэль сел и опустил голые ступни на прохладный паркет. Тонкий коврик снова скомкался под кроватью, а парень так задрался каждый день его оттуда доставать, что уже забил. Нравится лежать в пыли и темноте? Пожалуйста. Сегодня было пасмурно. Об этом говорила замершая на светлых стенах утренняя синева. Взгляд Йоэля задержался на его бёдрах. В неосветлённой комнате кожа Хокки была болезненно бледной, и иногда он даже сравнивал себя с Нико. Совсем тихо у себя в голове. Иррационально боялся, что страж однажды прочтёт его мысли. - Утро, Нико, - шёпотом поздоровался Йоэль. Маленькая традиция, которая помогала ему преодолевать начало каждого нового ненавистного дня. Чтобы поздороваться, нужно было вставать. Вечером Хокка теперь кратко рассказывал стражу о произошедших событиях. Ради этого приходилось проживать день за днём. Сейчас это было единственным, что хоть как-то держало Йоэля на земле. Он обещал, и не смог бы соврать тому, кто принял его душу и взамен отдал своё сердце. Нужно было собираться в колледж. Вчера какой-то пацан по имени Йоонас позвал Йоэля пообедать с ним и его компанией. Хокка не хотел есть с ними, но ужасно хотел рассказать Нико хотя бы что-то новое, поэтому согласился. Всего лишь обед. / На улице было безветренно, но так сыро, что холод пробирал до самых костей. Пытаясь спасти остатки тепла от маминого завтрака, Хокка медленно плёлся по тротуару, ссутулившись, засунув руки в карманы толстовки и сцепив их в крепкий замок. Между ладонями он держал плеер и слабое тепло от старенького проигрывателя грело ему пальцы. Очередное осеннее утро в Оулу. Очередное осеннее утро в жизни Йоэля Хокки. Йоэль шёл, не придавая значения тому, что происходит вокруг. Всё внимание его было занято музыкой в наушниках: он гонял одну и ту же песню по кругу от самого дома, разбирая её на отдельные инструменты, мысленно меняя местами фрагменты, составляя в голове ремиксы и мэшапы. Это было для него чем-то сродни медитации, и помогало скрасить невыносимо скучную и утомительную дорогу к колледжу. Это же и выдёргивало его всего из реальности. Наступи пауза в песне минутой раньше, всё было бы иначе. Но судьба не любила Йоэля и не собиралась прощать ему целых две попытки самоубийства. Судьба не понимает намёков и не умеет разгадывать человеческие загадки. Но всегда выполняет желания, даже когда ты об этом уже не помнишь и больше не просишь. Ведь это у человеческой жизни есть время и срок, а у судьбы лишь вечность… Спешивший на работу стажёр перенервничал этим утром. Каша в его голове мешала думать, а мокрая от ночной носы дорога словно подшучивала, становясь скользкой именно на поворотах. Его маленький байк занесло на повороте улицы Суванто именно в тот момент, когда Йоэлю впервые удалось идеально расслышать разницу в звучании двух гитар. Хокка даже не сразу понял, откуда взялась эта жуткая боль в его левом боку и почему стало так трудно сохранять вертикальное положение. В мгновение он оказался ниц в городском ручье Хииросеноя. Его алая кровь постепенно смешивалась с грязной коричневой водой, медленно окрашивая её в бурый. В руке Йоэль продолжал крепко сжимать свой старенький плеер, а в ушах раз за разом повторялось: «I had to fall To lose it all But in the end It doesn't even matter». / Нико стоял в оцепенении. Глаза его были прикованы к имени, которое по буквам выжигалось в невидимом списке душ, скинувших сегодня бремя своих людских тел. «Да нет, не может быть…» Он знал, список у ворот никогда не ошибается. И всё же отчаянно хотел верить, что всё это всего лишь глупое совпадение. Не может же в мире быть всего один такой человек, носивший это имя, родившийся в этот день и проходивший на этой злосчастной улице. Нико знал правду, и от неё на сердце ему было тяжело. Словно и не сердце это было уже, а утыканный острыми иглами камень, безжалостно таранивший его грудную клетку. Ему казалось, что внутри саднит огромная рана и разливается река из невидимой крови. Нико хотелось бы утонуть в ней. Видеть любимое имя в списках умерших больно. Лично проводить своего человека в место, из которого не возвращаются. Вот что ждало его в следующие мгновения. Стоять и просто смотреть, как медленно растворяется его образ на той стороне, куда даже Нико, стражу, не было хода. Знать, что эта дорога действительно последняя. И даже не увидеть, где потом на небесах зажжётся новая звезда, никогда больше не пересечься. Нико хаотично осматривал мириады душ, мирно плывущих мимо. Они уже никуда не торопились. Для них оставались лишь одна цель и один путь. Глядя в их толпу стеклянными глазами, страж впервые задумался, неужели по каждой из этих полупрозрачных субстанций, отдалённо похожих на людей, кто-то на земле сейчас горюет так же, как он здесь? Неужели каждый человек проживает эту агонию, отпуская руки любимых в последний раз? Нет. У людей всегда оставалась надежда. Они могли верить, мечтать, молить о встрече, потому что не знали правды. А Нико знал. И боль его была несравнимой с человеческой. Нико стоял молча и смотрел безжизненно, но внутри него всё кричало от тревоги. Сегодня здесь душа, которой слишком ещё рано переходить на ту сторону. Привязанность? Нет, любовь. Пылающая, связывающая по рукам и ногам. Запретная и горькая. Невозможная. Смертельная. / Нико заметил Йоэля сразу. Тот плёлся с самого края, медленно, глубоко погрузившись в свои мысли. Шёл так же, как, вероятно, было в его последние мгновения. Опущенная голова, светлые запутанные волосы, которые Нико всегда хотелось расчесать. Маленький и хрупкий, с таким пустым взглядом. Сердце Нико пропустило удар или несколько. Йоэль не обращал внимания теперь ни на что вокруг. Просто шёл, ведомый такой желанной ему смертью. Горькая улыбка. Существует ли налог на любовь? Пожалуй, да. И как же дорого стоит иногда всего лишь взглянуть на свою любовь. Как дорого приходится платить и бедным, и богатым. Платить за то, что бесценно. Платить тем, что не имеет цены. Нико готов был заплатить эту цену дважды. Он сделал несколько шагов вперёд и поравнялся с Хоккой. Тихий вздох. - Пойдём, мой хороший, - бледная рука стража ласково коснулась прозрачного предплечья души Йоэля. Кожа Хокки тут же приобрела свой естественный цвет и постепенно всё его тело стало медленно возвращаться в своё человеческое обличие. Нико ощутил холод в пальцах, но не стал опускать глаз. Он наблюдал, как к Йоэлю медленно возвращается сознание. / Первым, что почувствовал Хокка была адская боль в правом предплечье. Он инстинктивно попытался одёрнуть руку, но что-то мешало. Парень замер, напуганный, непонимающий где он, но всё же медленно повернул голову. Рядом стоял Нико и… плакал. Йоэль не сразу это понял – несколько мгновений парень тупо смотрел в лицо стража, вспоминая или узнавая заново. Хокка судорожно завертел головой, пытаясь осознать происходящее. Какие-то полупрозрачные медузы в человеческом облике проносились мимо, старые ворота радушно принимали их, широко распахнув створки. Йоэлю стало не по себе. В этот раз он оказался здесь не по своей воле и чувствовал, что совсем невовремя. В конце взгляд его упал вниз, на источник боли. Нико крепко держал его за руку. - Нико, - на выдохе произнёс Йоэль. – Что ты… Он помнил каждое слово о том, что им нельзя касаться друг друга. Неужели это лишь потому, что это могло принести Йоэлю физические увечья? Если дело лишь в этом, то он готов был сгореть и возродиться вновь, словно феникс, ради того, чтобы Нико взял его за руку, вот как сейчас. Не так уж это и больно, в самом деле. И всё же Хокка заметил, как постепенно бледность стража сменяется прозрачностью. — Вот мы и встретились вновь, - тихо сказал Нико, улыбаясь, печально и хрупко. – Твоя рука тёплая. Глаза Йоэля медленно расширялись от ужаса. Он умрёт? Но Нико бы никогда не допустил бы этого. Нет, не он… - Нико, ты! – Йоэль не мог собрать свои мысли, они путались, мешали думать, но одно он понял точно. Только что Нико спас ему жизнь ценою своей. Нико не отвечал. Просто смотрел своими яркими зелёными глазами, стеклянными от слёз, и любовался. В последний раз. - Нико, - Йоэль замотал головой, отказываясь верить в происходящее. - Мы бы всё равно больше не увиделись, - заговорил Нико, чувствуя, как холод медленно подбирается к телу. – Но жить, зная, что тебя больше нет… Зная, что это моя вина... Нико впервые произнёс слово «жить» о себе, и Хокка почувствовал, как сердце его упало. Нико действительно умирает. Сейчас. Держа его за руку. - Я не жалею, Йоэль, - продолжал Нико. – Ведь я обещал тебе, - большая хрустально-прозрачная слеза упала на щеку стража. - И я рад, что сделал это для тебя. Руку Йоэля невыносимо жгло, но он отдал бы всё на свете, чтобы это мгновение не заканчивалось. Нико медленно растворялся в знакомой до боли темноте. Меркло его тело, исчезала улыбка, но ярские зелёные глаза всё ещё смотрели ясно, смотрели прямо в душу. - Я люблю тебя, - пролепетал Йоэль, замечая, что до этого и не дышал практически, так мало было воздуха в лёгких, так трудно давались эти слова сейчас. - И я тебя, - голос Нико теперь отдавался эхом в ушах Хокки. О его присутствии напоминали лишь боль в руке и постепенно тускнеющий свет глаз. Йоэль чувствовал, что крепкая хватка на его запястье растворяется. Ему бы хотелось верить, что он просто приходит в себя, и, как и всегда, возвращается в мир живых, надеясь на новую встречу. Но жжение в предплечье напоминало о случившемся. Впервые Йоэль услышал здесь шум ветра в листьях. Совсем тихий, ласковый, что-то шепчущий. Впервые здесь он чувствовал себя одиноким. Всё теперь было тут чужим, пугающим, слишком тусклым и тёмным, и запредельно громким. Он не хотел возвращаться назад, не хотел оставаться здесь. Впервые Йоэль действительно хотел умереть. Хокка закрыл глаза и выдохнул. Медленно развернулся в направлении ворот и сделал шаг… / Тело Йоэля передёрнуло, и сидевшая рядом с ним медсестра тут же вскочила на ноги. Глаза Хокки были широко открыты и несколько мучительно долгих секунд парень приходил в себя. Жгучая боль в правой руке подсказывала, что всё это не было сном. Хокка медленно открыл рот, но в лёгких не нашлось воздуха, чтобы он смог закричать. С нечеловеческим рыком он втянул в себя кислород. В голове прояснялось. Рука горела. Растерянная медсестра рванула в коридор за помощью, задев железный столик с медикаментами. Шум окончательно вернул Йоэля в сознание. Он сел, давясь воздухом и подступившими к горлу рыданиями. Нико умер. Нико умер из-за него. Нико исчез из-за Йоэля. - Нет, - совсем беззвучное, произнесённое только губами, с привкусом отчаяния. – Нет, нет, нет, НЕТ! Голос Йоэля сорвался на крик. Он обхватил голову руками и сжал её с такой силой, словно собирался проломить череп. Небесная радужка стала совсем светлой в огромных, почти круглых, выпученных от шока глазах. Ещё немного, и они бы выпали из глазных ямок на ненавистные белые простыни. Йоэль застонал, и стон этот постепенно переходил в отчаянный вопль, хриплый, звериный. Он не заметил, как сполз с койки и теперь со всех оставшихся в его полуживом теле сил бил кулаком об пол, раз за разом повторяя проклятое «нет!». - Нико! – едва различимое между всхлипами. Вбежавшая в палату врачебная бригада застала Йоэля не слишком далеко от кровати, но достаточно для того, чтобы из заглушки катетера выскочил проводок капельницы. По левой руке от локтя медленно стекала струйка тёмной крови. Забывшийся в непонятной для окружения агонии Йоэль не заметил этого. Как, видимо, и не замечал огромного ожога на своём правом предплечье. Врач выразительно взглянул на медсестру, которая присматривала за больным с момента его попадания в больницу, но побледневшая от шока девушка не могла отвести глаз от бившегося в припадке подростка. - Держите его, - холодно сказал врач двум парням за своей спиной. – Будем успокаивать. - Нико, пожалуйста! – Хокка не замечал ничего вокруг и продолжал звать известного только ему одному Нико. Слезы, стекая по щекам, на подбородке смешивались со слюной и стекали на пол, превращаясь там в вязкий кроваво-красный кисель. Правой рукой Йоэль мертвой хваткой сжимал больничную рубашку в кулаке. Он задыхался от слёз, иногда кричал, сил оставалось всё меньше, но горе внутри его только росло. Когда два медработника подхватили его под костлявые руки, Хокка дёрнулся, прося отпустить его и продолжая звать Нико. Никто не реагировал. Он был не первым и не сотым буйным пациентом. Просто очередным. И никого не интересовало, что причиняет ему такую боль. Почему он плачет. Йоэль был худым и очень ослабевшим. Почти прозрачным. Почти невесомым, как ему показалось, ведь его с такой лёгкостью вернули на кровать. Слева всё та же медсестра дрожащими пальцами пыталась попасть шприцом в инъекционный порт. Один из парней крепко прижимал тело Хокки к кровати, словно у того оставались ещё силы на то, чтобы вырваться. В груди болело, тянуло в самом сердце, которое готово было разорваться от тоски. Горячие слёзы струились теперь по вискам и заливали уши, но Йоэлю было всё равно. У левого локтя немного жгло от лекарств. Он смотрел в потолок и шептал: - Ведь мы… Еще встретимся с тобой, Нико? Встретимся же, правда? И даже зная ответ, кривя губы от боли и рыданий, постепенно засыпая от транквилизаторов в венах, Хокка слышал далёкое и родное: «Я здесь, рядом». И это было глубже всех слов.