Волчьими тропами

Гермиона стоит посреди лагеря, устремив взгляд в лес. Вечер. Последние лучи солнца пробиваются сквозь ветки сосен. Ещё немного. Гермиона замирает. Смех. Надрывный, безумный, острый. Смех пронзает тысячей игл, проникая глубоко, до самого сердца. Гермиона начинает дрожать, не может сдержать панический холод. Точно понимает, кто пришёл по их душу. Егеря кажутся несущественной, смешной угрозой, теперь, когда по их следу идет зверь, что почему-то заперт в теле человека. Очередной смех, а из-за красного заката, кажется что они в плохом ужастике. Вот только они не актёры, а кровь будет не бутафорской. Гермиона точно знает, что сегодня прольется кровь. — Лестрейндж… — нервно произносит Гарри, подходя ближе. — Блэк! — поправляет Гермиона. Игнорирует удивленный взгляд. Пытаться ответить — это копать себе яму, а она и так уже падает. Глубоко, в самые глубины Ада. У Данте не найти тот круг Ада, что подойдёт ей. Нет, у неё своя личная пытка будет. У её личного демона красные полные губы и растрепанные волосы. — Что будем делать? — произносит Рон, слишком громко. Гермиона досадливо морщится, а ведь знает, что и шёпот не поможет. Очередной смех. В этот раз ближе. И Гермиона нервно сглатывает, пока сердце бешено стучит в груди, а в голове лишь панические мысли. Бежать. Бежать, как можно дальше. Но усилием воли остаётся стоять на месте. — Вы пойдете. Я догоню, — кидает рвано. — Что?! Нет! Мы тебя не бросим. — Рон храбро выступает вперёд, волосы растрепанные после сна, но лицо серьёзное, а в глазах мерцает то, чего не должно быть у людей его возраста. Война. Они все на войне. Только Гермионе на это плевать — свою битву она свела к ничьей. — Я справлюсь. — Гермиона шагает вперёд, останавливается на границе барьера. Оглядывается назад. Гарри и Рон, перехватив рюкзаки, смотрят с надеждой. Думают, что, может, она одумается, но девушка отвечает упрямым взглядом. — Бегите! — командует, как отрезает кинжалом, и те срываются с места. Может, им стоило бы задуматься, почему в её голосе такие нотки, напоминающие смех той, что волком идёт по их следам, и почему она не раз пропадала на несколько часов, и почему под утро уставшая приходила в палатку, пряча дикий оскал. А может, задались бы вопросом: «Почему «Блэк», а не «Лестрейндж»? Откуда уверенность в тоне?». Но они не спросят. Хорошо. Им лучше не спрашивать. Правда как отрава. Лучше им бежать и не возвращаться, не поддаваться глупой львиной храбрости, ведь чья кровь будет пролита тогда, Гермиона уже не скажет. Она предпочитает все знать, планировать всё наперед. А потом наблюдать, как все её планы рушатся от одного хищного взгляда. — Грязнокровка, — змеиный шепот раздается рядом, впрыскивая яд, что будет медленно ползти по венам. Беллатрикс королевой вышагивает по опавшим листьям, деревья словно её свита, но к ботинкам налипла грязь, а подол платья порван в некоторых местах. Гермиона хочет съязвить, что грязи на Блэк сейчас больше, но прикусывает язык. Не рассчитывает силу, и металлический привкус наполняет рот. Блэк замирает на границе барьера, тянет носом воздух и довольно улыбается. Может, учуяла запах крови, так же как Гермиона чувствует запах полыни и дыма. Трудно не подойти ближе, не зарыться носом в кудрявые волосы, но упрямо стоит. Надеется, что в этот раз чувство самосохранения выиграет. — Выходи, Грязнокровка. Я пришла одна, тут лишь ты и я. Почти свидание! — вновь хрипло смеётся. Слова менее привычны для них, и потому Гермиона читает женщину по движениям, как расскрытую книгу. Блэк стоит прямо, уверенно, не врет, что одна. Кривая улыбка Беллатрикс прячет нетерпеливость и предвкушение, взгляд, который выхватывает любое движение, но ищет лишь одно. Гермиона опускает взгляд, все мышцы в напряжении, кажется, ещё немного, и порвутся перетянутыми струнами. Она слишком хорошо знает этот смех, настолько хорошо, что самой противно. Настолько хорошо, что знает, как он ломается, стоит довести женщину до грани; знает, как женщина замолкает, пронзая ногтями кожу и хрипло дыша. Грейнджер ненавидит себя за то, что знает все это. Добро ведь чистое, добро такого знать не должно, и уж точно не должно быть этого горячего липкого ощущения между ног. Беллатрикс достаёт палочку, наскучило ждать. Гермиона знает, что в дуэли не выиграть, еще ни разу не смогла. Потом лишь жалко признает поражение, выслушивая нравоучения. И этот сценарий уже приелся, вопреки себе, хочется пойти не по привычному плану. Вздыхает и резко бросается, дикими зверем налетает на женщину, повалив на землю. Слишком магловский, слишком звериный способ — Беллатрикс не должна ожидать такого. Грейнджер порой забывает, что тут два зверя. Смыкая руки на чужом горле, Гермиона отмечает палочку направленную прямо в её шею. Она почти готова умолять, чтобы её убили, но лишь сжимает губы, поднимая шею. Открывается, чтобы признать власть более сильного, давая доступ к уязвимому месту. Блэк выгибается, зеркалит её движение, и руки удобнее, сильнее сдавливают беззащитную шею. Они скалятся одновременно, чувствуя, как пробегает под кожей ток от прикосновений. В воздухе пахнет сырой листвой, деревом, и сквозь это все пробивается запах золы и полыни. Горечью аромат оседает на языке и оплетает лёгкие. — Вижу, соскучилась, моя львица. Или лучше сказать «моя волчица»? — улыбается и палочкой выводит круги под подбородком. Грейнджер рычит и это веселит женщину, та вновь смеётся: коротко и хрипло. Девушка разжимает руки на шее, ведет ими ниже, обрывая смех. Блэк хватает рукой за предплечье, и вспышка боли пронзает руку девушки. Опять открываются раны, черная магия реагирует на свою хозяйку. Ткань свитера липнет к коже, окрашиваясь в красный. А рука, словно в огне. Казалось бы, должна привыкнуть, но как ни упрямится, как ни кривится, стараясь спрятать боль, а по щеке скатывается одна слеза, которую тут же ловят красные губы. Блэк смеётся тихо, но девушка чувствует, как дрожат плечи той. И сама почти срывается на такой же смех, но сдерживается, не позволяя себе поддаться безумию. Это так странно, но при этом так же легко, как и до этого. Словно они вновь не люди, словно опять звери. — Слишком много думаешь, — цокает Беллатрикс, и уже рука, а не палочка, выводит узоры на шее. — Так заставь меня не думать, — огрызается Гермиона, с вызовом смотрит в черные глаза, а внутри глубоко всё скручивает от страха. — У кого-то появились клыки, — женщина улыбается. Так улыбаются собаке, что наконец-то поняла команду «Фас». Грейнджер кривится от этой мысли, клацает зубами, стараясь прогнать неприятный образ. Блэк хмыкает, хватается руками за её свитер и стремительно тянет на себя, отчего девушка почти полностью падает на неё, лишь успевает руками ухватиться за женщину в поисках опоры. А та безумно улыбается, не без помощи магии разрывает ткань. Холодный воздух обдувает плечи, но жар внутри опаляет Адским пламенем. Мысли теперь только о женщине, которая вольготно лежит под ней. Беллатрикс щурится, тянет на себя кровоточащую руку. Принюхивается. Грязнокровка. Слово, вырезанное не в первую, не во вторую их встречу, но тогда встретились как люди, удивленные и разгневанные собственной и чужой глупостью. И Гермиона знает, что так Беллатрикс пыталась заклеймить её, сделать отвратной и ненавистной для себя, но также знает, что женщина проиграла. Вот она, чистокровная волшебница дома Блэк. Вот она, среди грязи леса, лежит под грязнокровкой, слизывая «грязную» кровь с раны. Грейнджер начинает смеяться, заливисто, так, что сама пугается. Дрожь проносится по телу. Блэк недовольно порыкивает, отрывается от руки и смотрит прямо, выворачивая душу, а в уголке губ — кровь, и не скажешь, что грязная. Чисто красная. Это веселит еще больше, но при этом успокаивает. Наклоняется, прикрывает глаза, словно перед прыжком в ледяную воду, неспешно целует, задерживаясь в уголке губ, чтобы слизать кровь. Привкус во рту становится более соленым. Блэк отвечает. Томно. Прикусывает нижнюю губу и тянет на себя. Гермиона не слышит ничего, кроме чужого дыхания. Вдох. Женщина так близко, кажется, что ею девушка и дышит. И надышаться не может. Запах тяжелый, горький и сладкий одновременно, словно удушливым летом, и дышать от этого тяжелее. Грейнджер бросает взгляд на руку, черная магия, признав нежность хозяйки, вновь затянула раны. Девушка уверена, Блэк делает это специально, вскрывает рану своей магией, лишь чтобы потом на языке была «грязная» кровь. Какая на вкус «чистая» кровь? Собственная мысль, что резко вспышкой появляется в голове, пугает, заставляя оцепенеть. Ногтями Блэк выводит ведьмовские символы на животе, словно подталкивает, распаляет ещё сильнее, и мысль уже не кажется такой страшной. Теперь ей любопытно: она ведь стремится всегда узнать новое. Сглатывает. Решается. Мышцы вновь напрягаются, а улыбка Блэк становится шире, словно та читает все мысли, а, может, так и есть. Беллатрикс откидывает голову, отчего волосы путаются с листвой и грязью. Приглашает. И уже невозможно думать, что правильно, что нет. Грейнджер кусает стремительно, как волк, пронзает аристократическую кожу зубами. А в ответ слышит гортанный глубокий стон. Безумная. Во рту вновь соленный металлический привкус, слишком знакомый. Недоуменно проводит языком по оставленной ране, а Блэк вновь стонет, вцепившись в неё, оставляя свои следы. Безумные. А кровь на вкус не отличается. — Такая же… — хрипит девушка. — В чем разница? В ответ смех. Блэк резко сгибает колено, вызывая стон. Почти что нежно треплет девушку по волосам, тянет, сближая лица. А смех обрывается. Целует, сминает губы и языком вылизывает. И скалясь, серьёзно бросает: — А разницы действительно нет, моя волчица. Гермиона удивлённо поднимает бровь, а чёрные глаза смотрят прямо, опять играют с душой раскаленным кинжалом. Блэк проводит рукой по подбородку. Грейнджер чувствует как горит, практически плавится под прикосновениями. Вновь целует, чувствуя горечь на языке, как дорогой алкоголь, только это пьянит сильнее. Знает, что будет потом. Потом они обе будут кричать, да так, что голос охрипнет. Потом два волка будут бежать через лес. Потом, под утро, Грейнджер вернётся в лагерь, отмахнется от расспросов, лишь бросит короткое: «повезло убежать». Лишь монету сожмет в ладони, понимая, что в следующий раз позовет не она, а её, и она также прибежит на зов.