Осколки песен

      Идея заскочить к лютиковой родне не нравилась мне с самого начала, но возможность переночевать и поесть за спасибо очевидно перевешивала все надуманные аргументы. Поэтому теперь я уныло сидел на почётном месте за семейным столом, собранным по случаю нашего с бардом приезда.       Вообще-то, грешно мне на что-то жаловаться. Наслышанные от Лютика о наших с ним героических приключениях, родственники поэта любили и привечали меня, как родного. Вероятно, в этом дело и было, потому как в семью их я вписывался, что твой тролль в балетную труппу.       Весемир забрал меня и Эскеля из детдома, когда нам лет по двенадцать уж было. Взял себе на обучение ведьмачьему делу, а дело то, как известно, суровое. Старик спуску не давал. До сих пор его «Гули и альгули» поперёк горла стоят, а ведь наизусть помню, чтоб их! Бывало и треснет, что искры из глаз от боли, но всё ж за дело. Что до ласки, то её мы и ведать не ведали. Лишь когда, занозой в пятой точке, к нам присоединился Ламберт — малой совсем, и пяти, наверное, не было — Весемир взял за традицию рассказывать на ночь нам сказки. Чаще, конечно, мы без него засыпали. Как сейчас помню, лежишь и думаешь: «Вернётся старик сегодня, аль нет?». А за окном деревья скрипят, и собака воет. Тоскливо так, и самому подвыть хочется.       У Лютика не так. Их с Глазком в семье холили и лелеяли и отец с мамашей, и полный состав бабуль с дедулями, и строй чудаковатых тёток. Даже их псевдонимы — на самом деле ласковые домашние прозвища. Прихожу к ним — все обниматься лезут, щёки трижды слюнявят, как дела спрашивают, а я стою — чурбан чурбаном.       Но сегодня дело даже не в этом. Хуже всего — Глазок.       Когда мы с Эсси знакомились, она совсем ещё пигалицей ходила. Таскалась за нами с бардом хвостиком и всё пыталась образумить. Этакая важная гусыня! Потом мы уехали в Вызиму. И вот уже лет шесть, как не встречались. В этом году, Лютик, кажется, говорил, она оканчивала школу, экзамены сдала неплохо, но что-то там не заладилось.       Выросла, я даже и не признал попервой. Тонкая, задорная, ничего особенного вроде, но глаза её — си-иние… Будто старше неё самой. По ним я вдруг всё и понял: песни поёт, балагурит, локотком своим тонким всё норовит под рёбра пихнуть, мол своя, но смотрит, холера, с такой тоской…       — Ну, Геральт, — кивнула мне лютикова мама. — А у тебя-то на личном как?       — Да, Геральт? — Глазок игриво усмехалась, гладя на меня и перебирала струны гитары. Мелодия лилась грустная. Я молчал.       — О-о-о! — как всегда "выручил" Лютик. — Так вы ничего не слышали о Йеннифэр! Об их романе, кроме шуток, судачила вся Вызима…       — Пойду подышу.       На дворе уже стояла ночь, трещали сверчки, пахло близкой осенью. Я сидел на ступеньках веранды и курил. Из дома доносились обрывки лютикова рассказа, смех и тяжкие вздохи, оханья — уж слова плести он умел, — а ещё музыка.       «Зараза! И почему со мной вечно такая херня происходит?» — сигарета закончилась. Я затушил её о подошву и, от нечего делать, принялся ковырять бычок. Послышались тихие шаги. Рядом, слегка касаясь моей ноги коленом, присела Глазок. Помолчали.       — Угостишь? — она кивнула на мои руки.       — Ты куришь? — удивился я, но за пачкой потянулся.       — Нет.       — Тогда зачем? — я протянул ей сигарету, щёлкнул зажигалкой, помогая зажечь. Она нахмурилась, затянулась, как-то заторможенно, пьяно моргнула. От выпитого она раскраснелась и будто устала. Молчание затягивалось, и я понял, что так и не дождусь ответа.       — Если бы ты был животным, то каким? — неожиданно спросила она.       — Волком. — она хохотнула, покачиваясь.       — Белый волк, серьёзно? Лютик достал тебя так сильно, что ты смирился со своим геройским псевдонимом?       — А ты? Кем была бы ты? — веселье слетело с неё, как шелуха.       — Канарейкой. Такая же золотистая. — Эсси тряхнула головой, длинные волосы закрыли половину лица, и мне пришлось убрать их за ухо, чтобы она случайно не подпалила их. — Спасибо… Ещё они тоже поют. И живут в клетке.       Это произошло неожиданно, совершенно неожиданно. Я хотел только дотронуться до её руки, но почему-то продолжил, привлекая к себе, быстро, хоть и не грубо. Эсси застыла, отбросила сигарету на землю, напряглась, крепко уперлась руками мне в руки, так, словно хотела сорвать, сбросить их с талии, но вместо этого только крепче схватила их, наклонила голову, раскрыла губы.       — Зачем… зачем это? — шепнула она. Её глаз был широко раскрыт, золотой локон опустился на щёку.       Я медленно наклонил голову, приблизил лицо, и мы вдруг сомкнулись губами в поцелуе. Она целовала охотно, смело. И долго. Потом ловко и без труда высвободилась из моих рук, вскочила со ступенек, направившись в дом. Замерла у двери, втянув голову в плечи, ссутулившись. Я неожиданно почувствовал себя отвратительно, неописуемо глупо.       — Зачем? — спросила она холодно, не поворачиваясь. — Зачем ты это сделал?       Она хлопнула дверью, я слышал, как она, пошатываясь, бредёт по лестнице. Достал ещё сигарету.       «Вот же блядство…»       — Геральт! — походкой моряка ко мне приблизился Лютик. — Куда пропал? Бабушка подала свой знаменитый яблочный пирог, и все хотят послушать про специфичные вкусы Его Сиятельства Агловаля.       — По-твоему я похож на шута?       — В каком это смысле? — удивился он.       — Тогда какого лешего я должен вас развлекать? Барды… — я скривился. — Лишь бы перетереть кому косточки, пожрать, да потрахаться!       — Вы с Куколкой поругались? — меня всегда выводила его догадливость. Казалось бы — дурак дураком, но, падла, когда не надо — сама проницательность.       — Глупости, Лютик.       — Нет, дорогой мой. — убедившись в своей правоте, он уселся рядом. — Видимо, настал тот момент, когда на тебя снизошло озарение: наша Эсси — женщина. И женщина эта тебе понравилась, не скрывай. Впрочем, не вижу ничего безнравственного. Но будь осторожен, не ошибись. Она не такая, как ты думаешь.       «Ошибаешься, Лютик. Она именно, что такая. Зато я не такой, как думает она».       — Поехал я отсюда, Лютик.       — Но как же? Ночью?       — Я ведьмак, срать я хотел на ночь.       Я поднялся, подцепил в кармане куртки ключи от Плотвички и побрёл к машине. Внедорожник местного производства я получил в качестве платы за один из первых ведьмачьих заказов. Радовался тогда! Да и до сих пор рад: не машина — мечта. Как-то раз нападение гулей в ней пережил. И вообще, как говорится: «Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда моя Плотва со мной!».       А назвал её так из-за наклейки на заднем бампере — в виде рыбки.       Я сел в машину. Бросил на переднюю панель пачку. Завёлся. Задумался, слушая тихое урчание мотора и успокаиваясь. Сдал назад и развернулся, выезжая на дорогу, включил радио и тронулся…       — Ёптыть! Что за хрень?! — в стекло забарабанили, пришлось ударить по тормозам, не успев и поехать. Глазок, растрёпанная и запыхавшаяся, выжидающе смотрела на меня с улицы. Тяжело вздохнул и открыл.       Эсси закинула на задние сиденья гитару, решительно села вперёд и хлопнула дверью. Она рванула за мной, как была: босая, в майке и домашних джинсах. Бледная кожа красиво подсвечивалась луной. Машина мгновенно заполнилась запахом вербены.       — Поехали.       — Я еду в Вызиму.       — Знаю.       — Ты босиком.       — Я заметила.       Не знаю почему, но я поехал. Пустующая дорога, свет фар и ёлки за окнами. Молчание.

У световой полосы, сшибая шляпы с голов, летит шальная ворона, Стоит похмельный Харон, трясёт седой головой, вершится круговорот. Харон пугает ворон, потом в отместку за то вороны будят Харона, Идут круги от весла, и так до самых ворот, до самых райских ворот.

      Я выключил радио — привычная музыка накаляла и без того херовую обстановку.       — Прости. — она фыркнула, и я продолжил, глядя прямо перед собой на дорогу. — Не знаю, что на меня нашло. Я не тот, кто тебе нужен…       — С чего ты взял? — она нахмурилась, тряхнула головой, вновь роняя золотую прядку на лицо.       — Ты думаешь, я — герой лютиковых баек. Ведьмак без страха и упрёка! Честный. Благородный!       — Ты впечатлительный, чуткий, — сказала она тихо. — В глубине души ты полон тревоги. Меня не обманешь каменной физиономией и холодным голосом. Ты — впечатлительный, и именно впечатлительность заставила тебя поцеловать меня.       — Возможно, — медленно проговорил я. — Но это — лишь часть. Я знаю, какой я в действительности.       — А ей ты нужен?       Пальцы сами собой сжали руль. Я нахмурился: «Нужен ли ей вообще кто-нибудь?..»       — Не знаю. — голос прозвучал тише, чем нужно, и я закашлялся, пытаясь это скрыть.       — Вот видишь. — Глазок подтянула ноги под себя, устраиваясь удобнее. — Не ты мне нужен. Но что с того? Я люблю тебя.       — Эсси! — я быстро посмотрел на неё и вновь хмурясь отвернулся к дороге.       — Да. Люблю. Мне совершенно безразлично, что ты подумаешь. Я полюбила тебя в тот самый момент, как увидела, тогда, ещё в детстве…              Она замолчала и опустила глаза. Мы снова погрузилась в давящую тишину.              «Как я устал».       — Ты молчишь, — бросила она. — Ничего, ни слова… Когда я поняла, — она сглотнула. — Что влюбилась в тебя… Ты знаешь, о чём я подумала? Что это магия, что ты приворожил меня, украдкой, по секрету, предательски очаровал, приколдовал Знаком, своим волчьим медальоном, скверным глазом. Так я подумала, и злилась на тебя поэтому, как дурочка, но реальность оказалась страшнее. Ты не приворожил меня, не использовал никаких чар. Почему, Геральт? Почему ты этого не сделал?       Как-то незаметно я, опасно для такого времени суток, разогнал я. Ёлки, ёлки, ёлки, Глазок под боком, свет фар и луна. Лютик загнул бы, мол мчимся сквозь мрак, в пустоту. Или ещё похлеще — в Царство мёртвых. И как-нибудь красиво бы меня с ними сравнил.       — Если б это была магия, — продолжала она, — все было бы так просто и легко. Я поддалась бы твоей силе и была бы счастлива. А так… Я должна… не знаю, что со мной творится…       «К чёрту, — подумал я, — если Йеннифэр, когда она со мной, чувствует себя как я сейчас, то я ей не завидую. И уже никогда не стану удивляться. Никогда не буду ненавидеть её … Никогда…       Потому что Йеннифэр, вероятно, чувствует это. Уверенность, что немного жертвенности тут недостаточно, что надо пожертвовать всем, да и то неизвестно, достаточно ли этого».       — Геральт, — Глазок, втянула голову в плечи. — Мне так стыдно. Мне так стыдно того, что я чувствую какое-то проклятое бессилие, холод, озноб, как короткое дыхание…       Я молчал.       — Я всегда думала, что это прекрасное и возвышенное состояние души, благородное и восхитительное, даже если оно и лишает тебя счастья. Ведь сколько песен я сложила о подобном. А это просто химия организма, Геральт, простая и всеохватывающая. Так может чувствовать себя больной, выпивший яд. Да потому что человек, выпивший яд, готов на всё взамен за противоядие. На всё, даже на унижение.       Эсси свела брови домиком, состроив сложное выражение лица. Всё ещё пьяная, раскрасневшаяся. Такая маленькая.       — Знаю, — зашептала она снова, — знаю, я должна благодарить тебя за то, что… что ты не используешь ситуации. Но я тебя не благодарю. И этого я тоже стыжусь. Я ненавижу твоё молчание, твои изумлённые глаза. Я ненавижу тебя. За то, что ты молчишь. За то, что не лжёшь, что не… И её я тоже ненавижу, твою чародейку, я охотно пырнула бы ее ножом за то, что… ненавижу её.       Высади меня, Геральт. Не знаю, зачем я вообще поехала. Я ведь даже не обулась. Какая глупость…       «Чёрт побери, — подумал я слыша, как её голос скачет, словно тряпичный мячик, катящийся по лестнице. — Расплачется, обязательно расплачется».       Глазок отвернулась и разразилась тихим, поразительно спокойным, несдерживаемым плачем. Я нашёл съезд с дороги и остановился в перелеске.       «Ничего не чувствую. То, что сейчас я обниму её, будет жест рассудочный, взвешенный, не спонтанный. Я обниму её, потому что знаю — так надо, а не потому, что хочу. Я ничего не чувствую».       Я обнял её, притянув к себе через сиденье. Было неудобно, но она тут же успокоилась, отёрла слёзы. А потом прижалась, сильно втиснув голову мне в грудь.       «Немного жертвенности. Всего лишь немного жертвенности. Это её успокоит — объятия, поцелуи, тихие ласки… Ведь она красива и заслуживает этого… Если бы только она не хотела большего… А я… Ведь мне все безразлично, у меня не возникает эмоций, потому что Эсси пахнет вербеной, а не сиренью и крыжовником, у неё нет холодной электризующей кожи, волосы Эсси не чёрное торнадо блестящих локонов, глаза Эсси прекрасные, мягкие, тёплые и синие, но они не горят холодной, бесстрастной фиолетовой глубиной. Потом Эсси уснёт, отвернёт голову, немного приоткроет рот. Эсси не улыбнётся торжествующе. Потому что Эсси…       Эсси — не Йеннифэр.       И поэтому я не могу. Не могу решиться на эту каплю жертвенности».       — Прошу тебя, Эсси, не плачь.       — Не буду. — Она медленно отодвинулась. — Не буду. Я понимаю.       Мы снова молчали, сидя рядом на соседних креслах Плотвички. Наконец, я вздохнул, завёлся и тихо поехал к Вызиме.       — Геральт, — вдруг сказала она, и голос её дрогнул. — Как думаешь, могло бы… Могло бы у нас что-то получиться?       — Не знаю, Эсси, — с трудом проговорил я. — Не знаю.       К рассвету мы уже были под Вызимой. Остановились на заправке перекусить гадким кофе и дешёвыми бутербродами. Говорили о всяких глупостях. Было туманно и промозгло-холодно. Глазок подрагивала и поджимала пальцы босых ног. Я отдал ей плед, который хранил в багажнике специально для Лютика.       Все мои предложения помощи с деньгами или жильём она на корню отвергла. И так же напрочь отказалась возвращаться домой. Отпускать её, нежную, чистую, одну в незнакомый город было странно. Но как-то дурацки-правильно.       Наверное, будь я Лютиком, сказал бы что-то про разрушенные клетки и вольных птиц, покидающих родительские гнёзда.       Я усмехнулся, достал сигарету и погнал Плотву домой. Спать хотелось чертовски.

***

Так что ты видишь при свете своей луны, хмельная попутчица? Ведь покуда окна твои темны, рубильник не включится. Отложи сожаления до утра, да и было б жалеть о ком, Если я — лишь вольфрамовая искра над твоим золотым виском.