Мушкетёр Его Высокопреосвященства

«Холод был у него в душе»

      В библиотеке, едва освещенной свечами, стоял запах только что испеченного пирога. Мужчина, расположившийся неподалеку от письменного стола, на котором были разбросаны множество различных бумаг, смотрел в окно, кого-то выглядывая. Взгляд голубых почти прозрачных глаз был строг, но в то же время будто подавлен, ясно давая понять всем посетителям, что хозяин сегодня не только недоволен и зол, но и чем-то расстроен. Мужчина взмахнул рукой, и четки, висевшие на его запястье в качестве браслета, стукнулись друг об друга, издав глухой звук. Он тяжело вздохнул и отошел от окна к письменному столу, покусывая губу и, несомненно, задумавшись о чем-то важном. Были ли его мысли посвящены судьбе Франции или же очередному неточно выполненному приказу известно лишь одному мыслителю. Бледное худощавое лицо, на котором так выделялись точеные скулы, выглядело уставшим и болезненным; казалось, будто кардинал вот-вот сляжет в постель. С минуту Ришелье стоял у стола, глядя, но не видя перед собой различные письма, содержание которых было известно ему дословно, карты, на которых была изображена территория великой Французской державы, и стихи собственного сочинения. В последнее время мужчина не писал, но особенно любил перечитывать свои рукописи, написанные несколько лет назад. Тремя тонкими пальцами он вытащил первый попавшийся лист и лицо его, пропитанное усталостью, сделалось еще печальнее. То было искусство, в которое он вложил всю душу и за которое была отвергнута его любовь. Бумага, на которой было написано стихотворение, уже не пахла дорогим парфюмом, но кардинал еще чувствовал этот запах, что так приятно смешивался с ароматом яблочного пирога. Ришелье сжал руку в кулак; тонкий лист в его руках смялся, а содержимое словно было уничтожено раз и навсегда. Кардинал подошел к камину, неярко горящему и еле согревающему всю комнату; он смотрел на огонь, чьи языки так тщетно пытались выползти наружу, в библиотеку, и разразиться ослепительным пламенем, но не мог из-за железной перегородки, перекрывающей ему путь. Ришелье в голову пришло сравнение, будто огонь — заговорщики, пытающиеся из раза в раз свергнуть его с поста министра, а он — помещение, в которое это пламя все никак не может проникнуть, сколько бы оно ни старалось. Кардинал тяжело вздохнул и, подняв руку, разжал ее, бросая бумагу на растерзание злым языкам. Потом он неторопливо развернулся и, подойдя к письменному столу, сел на стул, обитый красной материей, подле него. Красная сутана из шелковых дорогих тканей коснулась кота, удобно расположившегося в ногах своего хозяина. Люцифер — а именно так звали любимца кардинала — слегка потерся мордочкой о туфли Ришелье, желая, чтобы последний поднял его на руки и погладил за ушком, как он делал всегда. Но Арман устало сидел в удобном кресле и не шевелился. Руки его были сложены в замок, а лицо выражало привычную задумчивость. Он все никак не мог понять, что он упускает из виду: все как будто на своих местах, но все же что-то не то. Что именно? На этот вопрос он не знал ответа. Удивительно: Ришелье что-то не знает; усмешка, полная горечи, скользнула по тонким бледным губам и тут же исчезла. Нередко король Франции приходил к нему за различными советами или со сложными вопросами, и кардинал всегда отвечал ему с полной уверенностью и осознанием своей правоты. Но сейчас он впервые не знал, что происходит: то ли дело в его страхе перед возможной смертью, то ли в том, что он уже стар и ему действительно пора в отставку, даже несмотря на то, что на посту министра он находится всего три года. Люцифер прыгнул на колени хозяина, отчего тот вздрогнул от неожиданности и обратил внимание на любимое животное. Губы Красного Герцога тронула легкая улыбка, впервые появившаяся на его лице за долгое время. Он протянул тонкие длинные пальцы левой руки к коту и погладил за ушком, что-то тихо бормоча себе под нос. Резкий и глухой стук в дверь нарушил идиллию, царящую в библиотеке, вновь заставляя кардинала вздрогнуть. — Ваше высокопреосвященство, — в небольшой щелке появилось лицо камердинера, — к вам миледи. Просить? Ришелье с облегчением выдохнул и кивнул, не сказав ни слова; камердинер вышел и через мгновение кардинал увидел белокурые волосы, ниспадающие на изящные плечи и ярко горящие небесно-голубые глаза. Тень женщины плавно плыла по помещению: так медленно, грациозно и с изяществом, свойственным только ее хозяйке. Наконец миледи подошла к хозяину кабинета и, сделав глубокий реверанс, поцеловала руку министра, лениво протянутую ей. Не торопясь, кардинал аккуратно поднял удобно устроившегося на его коленях Люцифера и опустил на пол. Что-то внизу чиркнуло: Ришелье посмотрел вниз и увидел исчезающую фигуру кота, который только что оставил на красной туфле своего хозяина небольшую, но глубокую царапину. Кардинал улыбнулся, а затем, подняв взгляд на миледи, сделался строго-суровым. Улыбка, так шедшая его эрудированному и справедливому лицу, канула в лету, словно ее и не было никогда. Ришелье поднялся с кресла, маленькими шажками заходя за спину посетительницы. Миледи затаила дыхание, почувствовав тонкий запах напряженности, воцарившийся в кабинете, едва кардинал встал за ней. — Я вами весьма недоволен, — сухо и деловито сказал хозяин дома, подходя к стеллажу с книгами и останавливаясь у него. — Неделю назад вы изволили убить моего лучшего телохранителя, тем самым ранив меня. Сегодня, — он повернул голову через плечо, но все еще не смотрел на нее, — вы, видимо, пришли, чтобы убить меня, — кардинал развернулся и заметил едва проявившиеся нотки испуга на лице женщины, которая, как ему всегда казалось, могла бояться только смерти. — Вы глубоко заблуждаетесь, ваше высокопреосвященство, — миледи опустила взгляд в пол. — Я убила Бернажу лишь потому, что моя жизнь была под угрозой. Я с полной точностью выполняю ваш приказ, а мысль о вашем убийстве приводит меня в ужас, — она попыталась изобразить невинность, но Ришелье глухо рассмеялся. — Не стоит фальшивить, моя дорогая, я прекрасно знаю, на что вы способны. Мое убийство — самое малое, что вы можете сделать. Однако, — уголки губ его слегка приподнялись, — я вижу искренность в ваших словах, хоть правда и заключается в том, что я неплохо плачу вам за вашу работу. Миледи замешкалась, и кардинал понял, что был прав. — У вас есть новости, благодаря которым мы можем посадить их в Бастилию? — тон голоса стал деловитым, а сам мужчина сел в свое кресло, как будто возвышающее его над всеми людьми. Кардинал поставил локти на подлокотники, сцепив кончики пальцев друг с другом — эту позу он принимал каждый раз, когда разговор приобретал исключительно официальный стиль. — Нет, монсеньор, — качнула головой женщина, и белокурые волосы перелетели слева направо. — Они ни разу не упомянули ни заговор, ни что-то, что могло бы стать причиной их попадания в Бастилию. — В самом деле? — насмешливо спросил Ришелье, после чего вдруг лицо его приобрело холодные и жестокие оттенки. — Мушкетеры что-то замышляют, и это «что-то» — явно не подарок к моему нескорому дню рождения, — он откинулся назад, оглядывая женщину ледяным взглядом. — Если вы не можете справиться с поставленной вам задачей, значит, я ошибся в вас. Ступайте, — кардинал тяжело вздохнул, мысленно прикидывая, как скоро миледи будет просить его вернуть задание ей. — На ваше место я возьму другого человека. — Ваше высокопреосвященство, — оскорбленная тем, что ей могут найти замену, Шарлотта вскочила со своего места, подлетела к кардиналу и опустилась перед ним на колени. — Прошу вас, дайте мне шанс, вы не пожалеете, — она хотела взять в свои руки его ладонь, но он поднял запястье, не дав ей совершить затеянное. Душа кардинала ликовала: женщина до смерти была напугана тем, что министр Франции перестанет покровительствовать ей. Миледи с полным отчаянием смотрела на кардинала, такого неприступного и неумолимого. Некоторое время они молча сидели, каждый в своих мыслях, а затем Ришелье кивнул. — Хорошо, пусть так: я даю вам шесть месяцев, — он поднял вверх указательный палец, на котором сверкнул красный рубин, — но заметьте, только шесть, потому что дальше медлить нельзя. Я знаю, что кто-то готовит заговор против меня, а королевские мушкетеры участвуют в нем — скорее всего, в роли пешек. К сожалению, мне так и не удалось узнать имя главного: эти трое, взятые неделю назад де Вардом, до сих пор молчат, убежденные, что разговорить их может лишь смерть, — в глазах-льдинках мелькнула насмешка, за которой последовал огонёк: кардиналу, несомненно, пришла в голову идея, как заставить арестантов говорить. — Что мне делать, если и через шесть месяцев я ничего не узнаю от них? — миледи внимательно слушала своего покровителя, внимания каждое сказанное им слово. В глазах ее кардинал впервые видел такую преданность своему делу и хозяину. Хоть она ни разу не давала повода для беспокойства о своей верности, Ришелье не доверял ни одному своему шпиону полностью (а тем более женщинам, ведь они — наиболее коварные из всех существ, живущих на этой земле): изредка сомнения давали о себе знать. — Тогда вы попадете в Бастилию вместе с ними, — улыбнулся кардинал и, уловив быструю перемену в лице женщины, возликовал — вряд ли кому-либо удавалось так ловко вводить леди Винтер в ужас одной фразой. — На этом, — он поднялся, а за ним встала и миледи, — наша аудиенция окончена. Миледи вновь присела в глубоком реверансе, взяла руку его высокопреосвященства в свою ладонь и, слегка коснувшись ее губами, быстро развернулась и вылетела из библиотеки. Она была в полнейшем страхе: кардинал угрожал ей Бастилией, да еще и так скоро! Шесть месяцев, бог мой! В душу красавицы закрадывались сомнения: настолько она боялась провалить задание. Несмотря на немалый срок, данный ей всемогущим министром, все же было что-то, что заставляло ее сердце биться быстрее и быстрее. Леди Винтер прошла через большой зал в коридор, оттуда вышла к винтовой лестнице и, не теряя ни секунды, слетела с нее подобно птице — ловко и изящно. Выйдя на улицу, едва освещаемую тусклыми ночными фонарями, она двинулась к карете, которую оставила неподалеку от дворца кардинала. Мысли были перевернуты, и миледи никак не могла прийти в себя после столь откровенного и дерзкого заявления. Уже сидя в карете, страх сменился негодованием: да как смеет этот жестокий человек угрожать ей, когда она столько всего сделала для него! Взять хотя бы тот факт, что ей пришлось побывать в постели герцога Бекингема и, пока он спал, найти все письма его любовниц, прочитать их и запомнить имена. И все это лишь потому, что его высокопреосвященство хотел быть убежденным в том, что Анна Австрийская не писала этому противному англичанину. Ревнивый влюбленный идиот. Вспомнив о герцоге Бекингеме, леди Винтер поморщилась — ни одна ночь с ним не принесла ей ни грамма удовольствия, и эти несколько часов, проведенные с Джорджем в одной постели были для нее пыткой. Отнюдь, англичанин не был плохим любовником, напротив, очень даже хорошим. Но его медлительность и нежность утомляла ее, мучила. Привыкшая к страсти, к которой был склонен ее первый муж и к которой Бекингем, к глубочайшему сожалению миледи, склонен не был, она изнывала от нерасторопных движений герцога, ожидая того момента, когда все закончится. Другое дело — граф де Вард. В меру страстный, он нередко приводил женщину в изумление, заставляя желать его все больше и больше. Однако в последнее время они редко виделись и чаще всего не наедине, а на званых ужинах, где могли ограничиваться одними лишь переглядками и случайными касаниями, от которых по его телу пробегали мурашки, а леди Винтер оставалась такой же хладнокровной и бесстрастной, как и всегда. Однажды де Варда эта флегматичность довела до того, что он прислал миледи гневное письмо, в котором просил ее объясниться в своих чувствах, поскольку сам граф никак не мог понять, влюблена ли в него эта белокурая красавица или же нет. Ответ был у него на поверхности, но миледи, решившая не терять единственный способ утешения, ответила ему взаимностью, пояснив свое поведение тем, что не хочет нечаянно скомпрометировать себя. На этом граф де Вард успокоился и каждый день с любовью смотрел на ее платок, подаренный ему во время очередной встречи. Однако отношения с графом ее не столько успокаивали, сколько тяготили. Временами леди Винтер казалось, будто она убивает де Варда своей любовью — как и каждого, кто был без ума от ее красоты и от нее самой. Взять того же самого священника, Жоржа, чьими руками она совершила тяжкое преступление, за которое поплатилась своим чистым белоснежным плечом: теперь на нем цвела лилия, полустертая, но все еще имевшая рыжеватый оттенок. Безусловно, молодой человек, ослепленный ее любовью, и не думал о том, чего творит, чем миледи пользовалась без зазрения совести. Временами ей было жалко священника, но она тут же вспоминала фразу, прочитанную в какой-то из книг, хранящихся в библиотеке монастыря, которая гласила: «Чтобы выжить в опасных ситуациях сумей извернуться <..>», и в то же мгновение сострадание превращалось в презрение, а бедный Жорж никак не мог понять, что же происходит с его возлюбленной. А что насчет графа де Ла Фер? Перед глазами всплыло его величавое лицо, и миледи издала тихий приглушенный стон, прикрыв глаза. Женщина вспомнила обескураженный, полный отчаяния, взгляд, когда он увидел на плече жены клеймо, и его резкие движения, которыми разочарованный в любви граф прикасался к ее полуобнаженному телу. Даже спустя столько времени мысли о первом муже доставляли ей неимоверную боль — она была влюблена в него не менее, чем он в нее, и где они теперь? Оливье, ранее такой статный и благородный, стал бедным мушкетером, грустно вздыхающим и топящим свою печаль в вине. А она… Миледи задумалась и посмотрела в окно кареты. Кем стала она? Шпионкой кардинала, вынужденной скрываться под обличием мужчины и притворяться верным товарищем своему мужу, — который, к ее удивлению, не узнал свою жену, хоть она и носила мужское одеяние, — чтобы впоследствии сдать его вместе с его друзьями в коварные лапы Ришелье. Карета остановилась у дома на Королевской площади, откуда быстро выбежала Кэтти и открыла дверцу. Леди Винтер вышла и посмотрела на хорошенькую служанку со всем недовольством, которое только могло в ней быть. — Почему так долго? Я вечность должна ждать тебя? — с этими словами она вошла в дом. Субретка суетилась возле нее, докладывая обо всем, что произошло во время отсутствия хозяйки. — Паркет поцарапали, — заметила миледи, перебив Кэтти, и внутри неё родился гнев, который она немедля обратила на служанку. — Ты ни на что не годишься! — леди Винтер подлетела к служанке, и холодная ладонь опустилась на щеку бедной девушки, оставив красный след, свидетельствующий о злости миледи. Маленькие глазки наполнились слезами, и субретка приподнесла руку к месту удара. — Я говорила следить за этими оборванцами! — кричала миледи, поднимая горшки с цветами и кидая их в Кэтти. — Я говорила, что они могут поцарапать паркет! Да ты хотя бы представляешь, как дорого он стоит, паршивая дрянь! Мерзавка! — стоило ей кинуть стеклянную вазу и услышать звон разбившегося хрусталя, как вдруг гнев ее сменился спокойствием. — Убери это! — ледяной тон леди Винтер пронзил слух Кэтти, навсегда оставшись в памяти бедной служанки. Сама хозяйка дома уже поднималась по лестнице в свою комнату, где ее ожидала прохладная мягкая постель. «Не то, что жесткие кровати, на которых мне пришлось спать целую неделю, чтобы оправиться от полученной раны», — подумала миледи, заходя в спальню. Все было на своих местах: те же аккуратно лежащие в незакрытой шкатулке украшения, то же письмо кардинала, в котором он писал ей о расположении квартиры, снятой специально для его небольшой интрижки, та же косметичка, содержащая различные косметические средства, используемые миледи и по сей день (она никак не теряла надежды стереть со своего плеча этот позор) — все это лежало на туалетном столике, который был расположен в правом дальнем углу. Видимо, эта Кэтти так и не решилась убраться на ее столике, и, скорее всего, из-за страха перед хозяйкой. С левой стороны посередине комнаты стояла просторная кровать с мягкими покрывалом и недавно взбитыми подушками. Над ней висел небольшого размера портрет юной девушки, чьи небесно-голубые глаза величаво смотрели на всех, кто находился в спальне, а золотистые локоны были завиты так грациозно, что были пределами мечтаний всех женщин в Англии. Повернувшись лицом к двери и немного отойдя, Шарлотта увидела шкаф из красного дерева — одна из самых дорогих вещей в ее доме. Взгляд невольно упал на небольшую, находящуюся в углу комнаты, библиотеку — свою собственную — и губы тронула детская восхищенная улыбка. Затем она посмотрела на паркет, проверяя его на наличие царапин, и, не заметив ничего, что могло бы привести ее в ужас, закусила губу, частично довольная работой исполнителей. Тонкие пальчики белокурой красавицы протянулись к двери, закрывая ее, и миледи, не делая поспешных движений, не спеша подошла к окну и открыла его нараспашку. Впервые за долгое время в Париже стало прохладно, а духота, царившая в городе почти месяц, сошла, отдав свое место влаге. Охлаждающий ветер коснулся лица женщины, слегка поиграл с ее волосами, обдул все еще горящие от гнева щеки и затих. На улице не светил ни один фонарь, именно поэтому вся Королевская площадь была погружена во мрак. Ещё некоторое время постояв у подоконника, миледи с шумом, на который быстро прибежала Кэтти, закрыла окно и, подойдя к туалетному столику, села на него с привычной грациозностью. Служанка аккуратно коснулась подушечками пальчиков густых золотистых волос, разделывая прическу. Вытаскивая из белокурых локонов маленькие невидимки, Кэтти изредка поглядывала в зеркало на хозяйку — сжалилась ли она? Но миледи была подобна каменному изваянию с ледяным сердцем, и именно сейчас бедная девушка, служившая ей, видела это так четко, как никогда раньше. В глазах леди Винтер наблюдалось легкое раздражение, и когда Кэтти, в очередной раз засмотревшись на ангельское личико хозяйки, ткнула невидимкой в макушку, последняя разразилась гневными криками и вновь замахнулась на служанку. Беззвучно всхлипывая (поскольку миледи запретила Кэтти издавать хоть малейшие звуки), субретка продолжала свое занятие, пока не закончила его. Потом она предложила леди Винтер помочь снять платье, но Шарлотта лишь посмеялась, выгнав девушку вон из своей спальни. Дождавшись, пока Кэтти исчезнет, миледи быстрыми движениями стала снимать с себя одежду. Ей не терпелось лечь в прохладную мягкую постель и погрузиться в прекрасные сны, которые снились ей каждую ночь. Часто в них она видела то, о чем мечтала, но иногда ей снились кошмары, отчего с утра она находилась не в лучшем расположении духа и раздражалась из-за любой мелочи. Наконец миледи скинула с себя последнюю вещь своего гардероба, накинула полупрозрачный батистовый пеньюар и легла в постель. Прохладные простыни коснулись теплой шелковистой кожи, каждая клетка которой была настолько чувствительной, что миледи слегка вздрогнула. Она положила голову на подушку и прикрыла глаза в ожидании сна; но время шло, а заснуть леди Винтер все никак не могла: мысли о возможном заговоре съедали ее изнутри, не давая покоя. В неизвестности, за кого она волнуется больше (за мужа, над которым повисла угроза Бастилии или за Ришелье, в чьей тени она всегда чувствовала себя в безопасности), миледи провела всю ночь. Утром глаза ее были красные, и именно это стало причиной обсуждения слуг, живущих в мире сплетен. — К вам письмо от графа де Варда, — звонкий голосок Кэтти заставил женщину вздрогнуть от неожиданности. Она положила столовые приборы на тарелку и с полным безразличием взяла у субретки конверт. Распечатала и быстро пробежалась глазами по написанному: «Сударыня, я имел честь видеть вас на прошлой неделе. Признаюсь: ваши ледяные взгляды ранили меня до глубины души и ввели в крайнее заблуждение: любите ли вы меня так же, как и раньше? Однако прошла неделя, и все это время я провел в таких муках, в которых не был ни один пленник Бастилии. За семь дней, что я не видел вас, я порывался написать вам несколько раз, но сжигал все, что написал, поскольку помнил, что мой погибший от вашей руки друг нанес вам тяжелое ранение в плечо; не желая доставлять вам неудобства и заставлять лишний раз двигаться, чтобы ответить на мое письмо, я медленно, но верно убивал самого себя. Надеюсь на ваш благосклонный ответ и скорую встречу, граф де Вард.» Миледи сидела в полной тишине, нарушаемой лишь стуком ее сердца и, до боли закусив губу, думала, когда она сможет пригласить к себе любовника. Разумеется, о текущей неделе и речи не было: слишком много дел надо закончить. «Решу потом», — сказала леди Винтер сама себе, затем сложила письмо, засунула его в конверт и вышла из-за стола. Завтрак, прерванный Кэтти, она продолжать не хотела, а вот задание Ришелье должна была выполнить немедленно; поэтому миледи прошла в свою комнату и, вновь переодевшись мужчиной, незаметно вышла из дома. * * * Шарль приближался к трактиру «Сосновая шишка» легкой, но уверенной поступью. На протяжении недели они не видели своего новоиспеченного друга, а когда хотели нанести визиты, его слуга отказывал им, ссылаясь на ужасное состояние своего хозяина. Впрочем, Атосу, Портосу, Арамису и д’Артаньяну это не помешало: они доложили о драке господину де Тревилю и капитан на следующий же день навестил своего бойца. Тот встретил его в постели, окутанный до шеи в одеяло, несмотря на ужасную духоту и озноб, поразивший его организм почти сразу после ранения. Он был до ужаса бледен, так что господину де Тревилю показалось, что он разговаривает не с живым человеком, а мертвецом, который через силу вел последний в своей жизни диалог; а на следующий день Шарль прислал капитану письмо, где было сказано, что он чувствует себя значительно лучше и уверен, что скоро сможет не только уверенно стоять на ногах, но и уверенно держать шпагу в руке. — Как плечо? — осведомился Портос, когда юный мушкетер подошел к ним и сел рядом. — В порядке, — Шарль слегка склонил голову вправо. — Лекарь запретил мне употреблять грубую пищу и алкоголь, так что сегодня я без мяса и вина. Мушкетеры переглянулись, воспринимая это заявление как оскорбление: никогда они не отказывались ни от мяса, ни от вина, несмотря на запреты лекаря. Но этот Шарль, казалось, соблюдал все указания медика, да и в принципе был тем, кто нарушает правила редко, но с необычайной наглостью. — Пока я не был с вами, — после недолгого молчания и переглядок сказал Шарль, — ко мне пришел один человек, чьего имени я назвать не могу, поскольку иначе буду мертвым, и сообщил, что готовится заговор, — здесь он понизил голос, — против кардинала и короля. Вы что-то знаете об этом? — Шарль по очереди смотрел на каждого мушкетера, и видел их озадаченные лица. Однако на лице одного все же скользнула тень понимания, о чем идет речь. — Ты хочешь участвовать в этом? — спросил Арамис, сделав небольшой глоток вина и вытерев мокрые усы. Он поставил стакан с напитком на стол и, сложив руки, с интересом заглянул в небесно-голубые глаза. — Почему бы и нет? — губы его расплылись в белоснежной улыбке, так гармонично смотрящейся на его лице. — Это Бастилия, — заметил Портос, в чьих руках был очередной кусок баранины. — Если не смертная казнь сразу же, как только вас раскроют, — Арамис поднял указательный палец. Шарль тяжело вздохнул и еще раз окинул всех взглядом. — Разве вы в этом не участвуете? — Мы мушкетеры, а не заговорщики, — ответил Атос. — Как тебе в голову пришло участвовать в заговоре? Ты только-только оправился от раны. — Мне скучно, — дернул бровью Шарль. — А нам хочется остаться на воле, — Арамис ущипнул мочки ушей и замолчал. В воздухе повисло напряжение, от которого всем было не по себе, но сделать с этим они ничего не могли: темы для разговоров не шли в голову, задумавшись лишь об одном заговоре. Стоит сказать, что, несомненно, мушкетеры были в курсе всех событий. Они давно знали о том, что готовится заговор против кардинала Ришелье и короля Людовика Справедливого. К удивлению всех, рассказал им об этом Портос, который, в свою очередь, узнал об этом, случайно подслушав разговор между придворными дамами, встретившимися у портного и совершенно не подозревающими о том, что их разговор кто-то слушает. Одной из этих женщин была Мари де Шеврез, главная интриганка французского двора. Будучи фрейлиной и лучшей подругой королевы Анны Австрийской и зная все тайные проходы во дворце, она с легкостью узнавала обо всех разговорах Людовика Тринадцатого или кардинала Ришелье. Однако это не мешало всемогущему министру отправлять интриганку в различные ссылки на небольшие сроки, после которых Мари возвращалась в Париж и вновь задумывала очередной заговор. В них нередко участвовал и граф де Шале, тлеющий от одного вида госпожи де Шеврез и страстно желающий ее. Герцогиня, ловко манипулирующая мужчинами, улыбалась графу и повторяла: «Когда у нас все получится, Анри, я буду вся ваша», — и из раза в раз она лгала: даже после удачного заговора, она бы не принадлежала этому честному и благородному мужчине; ее сердце навсегда было отдано бедному мушкетеру, чьи стихи покорили ее до глубины души, а черные глаза всегда снились в самых очаровательных снах. Сама Мари выглядела далеко недурно: ее считали красавицей не только французы, но и иностранцы. Завидя ее, многие мужчины не отрывали глаз от бледной лебединой шейки, густых темных волос, падающих на изящные плечи и от очаровательного личика, на котором всегда была хитрая улыбка, способная покорить даже самого короля. В глазах женщины мелькали огоньки, нередко враждебные и угрожающие, но даже эта особенность не делала ее менее привлекательной. Второй женщиной была маркиза Софи де Моттвиль, чьи умственные способности были явно ниже уровня ее собеседницы. Желающая превосходить всех и во всем, Софи часто прогуливалась с какой-нибудь научной книгой в саду; хоть это и не прибавляло ей больше ума, она полагала, что все придворные без памяти от нее и ее бессмысленных, глупых идей, от которых порой весь двор Франции умирал от смеха в течение нескольких дней: настолько они были абсурдными. Причудливая маркиза де Моттвиль находила различные способы для привлечения внимания. Так, однажды, она явилась на бал, устроенный в честь дня рождения Анны Австрийской, в мужском платье, чем расстроила королеву настолько, что ей пришлось удалиться: бедняжка никак не могла сдержать слез из-за сорванного праздника. Этот поступок, настолько взорвал дворец, что об этом вздоре знала не только вся Франция, но и Англия, где Софи называли безумной женщиной. Однако, несмотря на весь абсурд со стороны маркизы, она все еще оставалась при дворе и пользовалась расположением как Людовика, так и Анны Австрийской. Заговор, в который она вступила вместе с Мари де Шеврез был для нее не более, чем какая-то хитрая игра, в которой Софи надеялась обыграть всех, хоть и не до конца понимала правила забавы. Она выполняла все так, как говорили ей королева и ее преданная фрейлина, и все думала, когда же ей выпадет шанс сделать что-то героическое, прославившись женщиной, спасшей Францию, а не безумной девицей, от которой сбежали уже шесть женихов. Сейчас же мушкетеры, переглядываясь, понимали, что не стоит говорить Шарлю обо всех подробностях заговора. Да и в конце концов они все равно собирались, в случае чего, вмешаться и предотвратить содеянное герцогиней де Шеврез и графом де Шале, а их друг собирается стать их соучастником. Атос, как старший из всех них, заговорил первым: — Послушай меня, мой мальчик, — он посмотрел на Шарля отеческим взглядом, — ты слишком молод и, несомненно, я понимаю, почему ты рвешься искать эти приключения. Но, поверь, они тебя сами найдут, когда придет время. Если хочешь умереть в юности, я представлю тебе человека, который с радостью согласится взять тебя в участники заговора: им нужны люди. Глаза Шарля загорелись ярким пламенем, и Атос побледнел: он хотел предостеречь друга, а не отправить на верную смерть. — Согласен. Как его зовут и когда я встречусь с ним? — сердце Шарля забилось чаще — сейчас Атос назовет имя этого человека. — К сожалению, — мушкетер улыбнулся очаровательной улыбкой, — я не могу назвать его: нас может кто-то услышать, а мне не нужны лишние жертвы. Но вы с ним можете встретиться на следующей неделе, а когда именно я тебе сообщу, — взгляд его на мгновение стал лисьим, и Шарль почувствовал, что его несправедливо обманывают. Блондин скрипнул зубами и замолчал. В воздухе витала напряженность с тонкими нотками обиды, которые не стеснялись проникать в разум каждого присутствующего в трактире человека. С новой секундой аромат этот становился более насыщенным и с каждым вздохом сливался с мушкетерами в одно целое. Однако стоило д’Артаньяну заказать вина и завести разговор о каком-то гвардейце, умершем на дуэли с первого выпада господина де Лорана, как ядовитый, отравляющий помещение запах постепенно начал исчезать. Со временем разговор зашел о возможной войне и, конечно же, экипировке. — Мы бедные мушкетеры, — громко возмущался Портос под звонкий смех Шарля, — откуда у нас деньги, если нам вечно задерживают жалование? — и он, активно жестикулируя, придал своему голосу грозное звучание и важность, разразившись монологом о том, как плохо живется мушкетерам: вечно бедные, они редко могут позволить себе жить в удовольствие. Пьяные разговоры постепенно утихали: каждый из друзей начинал задумываться о своем. Ближе к комендантскому часу мушкетеры поднялись со своих мест и, слегка пошатываясь, вышли на улицу. Прохожие, едва завидя их, шарахались, не имея ни малейшего желания сталкиваться с нетрезвыми военными. Однако не многие замечали, что пьяны лишь четверо, а последний, самый младший из них, старательно делал вид, будто ничего не соображает от количества выпитого алкоголя. На самом же деле Шарль прекрасно понимал все, что делает; в этот раз от нежелания просыпаться с больной головой, он притворялся, будто подливает вина в свой стакан из уже давно пустой бутылки бургундского. Проводив всех по очереди домой, Шарль задержался у Атоса: он долго рассматривал портрет вельможи, что висел на стене в квартире мушкетера. Затем к нему подошел Гримо и тихо, почти не шевеля губами, поинтересовался, не хочет ли Шарль чего-то выпить. Блондин посмотрел на слугу друга так, будто увидел призрака и, пробормотав себе под нос что-то вроде: «Нет, благодарю», удалился. На улице было мрачно и сыро: пока Шарль был у Атоса, начался ливень. Дождь барабанил по крышам домов и все никак не прекращал литься. Молодой человек направился в сторону дома под обжигающие капли воды, медленно стекающие по шее под рубашку, заставляя чувствительную бархатную кожу покрываться мурашками. Огни, горевшие почти в каждой квартире, постепенно гасли, что говорило о том, что жители Парижа ложатся спать. Где-то вдали был слышен лай собак и крик ребенка, когда Шарль услышал свое имя. Он обернулся, дабы увидеть человека, окликнувшего его, но увидел лишь мрачный переулок, в котором не было ни единой души, кроме него самого. Глаза его мельком пробежали еще раз по улице и, не заметив никого, Шарль развернулся и ринулся к себе в уютно обставленную квартиру на Байёльской улице.