Мушкетёр Его Высокопреосвященства

      Поединок с графом де Вардом должен был состояться в два часа дня у монастыря Дешо, поэтому наши мушкетеры, периодически поглядывая на время, торопились к месту назначения. Их лица выражали спокойствие и хладнокровность, хоть каждый из них и был взволнован чем-либо. Приносить извинения, как и оставлять противника в живых, д’Артаньян не собирался — одного он уже оставил, и тот стал ему другом. Хоть юному гасконцу и не совсем по душе был Шарль, шестое чувство подсказывало ему, что очень скоро молодой человек им пригодится, но в чем именно — он сказать не мог.       Тем временем вокруг монастыря Дешо, к которому уже подошли пятеро друзей, никого не было, а это означало лишь то, что гвардейцы либо струсили, либо опаздывают.       Атос посмотрел на д’Артаньяна. — В скором времени они прибудут, я уверен. — Надеюсь, не опоздают на пятнадцать минут, — улыбнулся гасконец, вспоминая слова Шарля, уже успевшего усесться на крыльцо у входа монастыря, облокотившись на колонну и прикрыв глаза.       Блондин слегка повернул голову влево и, тяжело вздохнув, облизнулся. Хрупкость юноши сейчас особенно была видна, и именно это смущало четверых мушкетеров: как Шарль собирается драться на дуэли, если сейчас ему так плохо? — Не протрезвел еще? — подсел к блондину Портос.       Шарль слегка приоткрыл веки, и в нежно-голубых глазах мелькнула насмешка. Однако, несмотря на высказывание рослого мушкетера, блондин никак не отреагировал: лишь повёл губой, показывая явное недовольство тем, что его побеспокоили. — Голова болит, — тихо ответил Шарль, посмотрев на собеседника, который, смерив блондина ехидным взглядом, едва заметно улыбнулся.       Но гвардейцы не прибыли на место встречи и через пятнадцать минут, что заставило пятерых друзей начать переглядываться — уж не ловушка ли кардинала это и сейчас откуда ни возьмись выскочат верные слуги его высокопреосвященства и арестуют королевских мушкетёров?       Терпение покидало каждого из них постепенно, в зависимости от характера каждого. Д’Артаньян и Шарль, потерявшие его первыми, ходили из стороны в сторону, периодически переглядываясь с друзьями и стараясь рассмотреть, не подходит ли кто к монастырю. Портос наполнил воздух очередным рассказом об успехе у одной иностранной княгини, что увлеклась им совершенно случайно — имени ее мы, конечно, не узнаем, ведь даму скомпрометировать рослый мужчина точно не хотел. Изредка он прерывался на небольшие паузы, спрашивая у стоящего, подобно статуе, Атоса который час и тут же разражался громогласными ругательствами. Вполуха слушавший его статный мужчина в такие моменты отводил взгляд в сторону, начиная рассматривать архитектуру заброшенного здания. Арамис, в свою очередь, отошёл подальше от вышеперечисленных мушкетеров, достал не так давно распечатанную записку и начал перечитывать — так сильно она грела ему сердце. Время от времени он отрывался и, скрыв ото всех теплую, полную света, улыбку, поглядывал не идут ли откуда гвардейцы. — Они не придут, — с непонятной никому уверенностью заявил Шарль. — Гвардейцы — трусы и подлецы, — он нахмурился и почти вплотную подошел к Атосу. — Мы можем уходить, нам здесь нечего делать.       Атос сделал несколько шагов назад, будто выстраивая между ними невидимую стену. — Рано, — негромко ответил он, вновь доставая часы и глядя на время. Какая-то неизвестная ему сила подсказывала, что скоро объявятся гвардейцы и если они уйдут сейчас, то их сочтут за трусов, не способных противостоять личным телохранителям кардинала.       Стоило Атосу убрать вещь в карман и оглянуться, как взгляд его упал на графа де Варда, быстро подходящего к ним. На губах гвардейца играла насмешливая улыбка, а в глазах мелькнула молния, не предвещавшая мушкетерам ничего хорошего. — Только что, — начал де Вард, подойдя к пятерым друзьям, — мы арестовали трех мушкетеров из вашего полка, — взгляд карих хитрых глаз скользнул по удивленным лицам каждого. — Я надеюсь, у вас была причина на это, — пожал плечами Атос, на лице которого не отразилось ни единой эмоции. — Конечно, — не прекращал улыбаться де Вард. — Они распивали вино в трактире и громко кричали: «Долой кардинала Ришелье!» — слегка склонив голову набок, гвардеец вглядывался в непроницаемые и слегка испуганные лица противников. — Оказывается, мушкетеры — те ещё заговорщики.       Шарль повёл бровью, одарив де Варда одним из самых презрительных взглядов, на который был способен. — Нам неизвестно ни о каких заговорах, — подал голос Арамис. — А теперь, я полагаю, нам стоит приступить к дуэли, — с этими словами он изящно отошёл от гвардейцев на несколько шагов, на ходу доставая шпагу из ножен. — Господа, — он улыбнулся, — мы имеем честь атаковать вас!       Мушкетеры последовали примеру Арамиса и, достав оружия, отсалютовали прибывшим гвардейцам. Те ухмыльнулись, уверенные в своей победе. Один лишь де Вард выглядел растерянно, периодически вглядываясь в лицо Шарля, стоявшего напротив Бернажу.       В следующую минуту шпага блеснула в руке блондина — он напал первым, ловко оставив противнику неглубокую рану на щеке. Бернажу вскрикнул, а Шарль разразился ледяным хохотом, заставив всех дуэлянтов покрыться мурашками.       Юный мушкетер дрался подобно пантере: кидался с разных сторон на соперника, стараясь нанести ему все больше и больше царапин. Неглубокие, но ноющие при каждом движении, они приносили Бернажу немало проблем и столько же боли. Разъяренный тем, что гвардеец все никак не падет, Шарль начал злиться и из-за злобы своей допускать ошибку за ошибкой. С каждым выпадом блондин становился все менее изворотливым. Гибкость, которую изволили наблюдать его друзья ранее, исчезла так, словно ее и не было. В конце концов Бернажу, сделав самый простой из всех приемов, задел плечо Шарля. Тот негромко взвизгнул и скорчился от боли, схватившись за рану и на время опустив шпагу.       Мысли затуманились, мучение захватило тело Шарля. Лицо Бернажу выражало невероятное злорадство.       Дуэль между ними прервалась, но лишь на время.       Хладнокровию Атоса во время битвы можно было позавидовать — ледяной взгляд его скользил по противнику. Шпага в руке была будто с рождения. Правильная позиция, удар — де Тамп, любимчик кардинала, ранен. Однако на лице мушкетера никак не отразился вкус победы: Атос оставался столь же бесстрастным, каким был всегда. Отойдя в сторону, дабы не мешать дуэлянтам и не быть случайно раненым, он стал наблюдать за ними. Взгляд глубоко-голубых глаз задержался на Шарле, заметив оплошность молодого человека — вспыльчивость и злобу, спровоцированные опозданием гвардейцев и вырвавшиеся наружу совсем недавно.       Желая помочь другу, Атос вынул из ножен шпагу и легкой, но уверенной поступью двинулся на Бернажу. Он не собирался убивать гвардейца, это было не в его интересах, всего лишь временно задержать, пока блондин не оклемается от ноющей боли в области плеча.       Гасконец, сражавшийся подобно тигру, настолько искусно владел шпагой, что де Вард еле успевал парировать его удары. Наслышанный о часто меняющейся тактике сражения д’Артаньяна, граф думал, что ему все же удастся сразить противника наповал; однако это было далеко не так. Д’Артаньян около двадцати раз менял тактику битвы, отрабатывая все удары, которые только знал, и не прекращая наступать на соперника. Изредка он посмеивался над неуклюжестью де Варда, на долю которого выпало несчастье иметь такого яростного противника. Наконец, желание покончить с молодым неопытным гасконцем поглотило де Варда, и он решил взять контроль над дуэлью в свои руки. Ловко отпарировав страшный удар д’Артаньяна, граф сменил позицию — теперь наступал он. Хоть для гасконца это и было неожиданно, он быстро подстроился под де Варда, с легкостью отражая удары противника, чем вызвал у него необузданный гнев. — Щенок! — крикнул де Вард д’Артаньяну и, услышав смех, настолько обомлел, что на секунду расслабил ладонь, в которой находилась шпага.       Этой секунды и хватило гасконцу, чтобы выбить оружие из рук хищного противника, приставив клинок к горлу.       Окинув быстрым и тревожным взглядом поле битвы, д’Артаньян начал оценивать ситуации, в которых находились его друзья.       Портос, издевательски смеясь над Бикарой, все никак не давал ему победить. То и дело рослый мужчина ехидно спрашивал гвардейца о красавице, с которой видел его на улице Могильщиков — то была явно не жена Бикары. Кардиналист, красный от ярости и запыхавшийся от нескончаемой дуэли, все норовился поцарапать Портоса шпагой, но, к его величайшему сожалению, ему никак не удавалось достигнуть желаемого результата. — Замолчи! — наконец закричал Бикара, теряя терпение. Портос захохотал гортанным, злорадным смехом, от которого по телу идут мурашки, и заметил укоризненный взгляд Арамиса. Сейчас черные глаза его были особенно выразительными и говорили лишь о том, что надо быстрее заканчивать с безнадежным гвардейцем.       Сам Арамис, нанесший господину де Кавуа удар в бок, демонстративно рассматривал пятно крови на рукаве своей левой руки: раны как таковой не было, то была память о противнике, который острием шпаги слегка уколол будущего аббата в предплечье. В конце концов закончив свое скучное занятие, он отошел в сторону, поправляя перчатки на руках.       Нанося Бернажу точные, но не ранящие удары, Атос оглядывался на Шарля: сможет ли юноша продолжить дуэль? — Оставьте его в живых! — крикнул блондин, перекладывая шпагу в левую руку. — Я сам его прикончу, — Атос передал Шарлю его противника, отходя на более безопасное расстояние. Бледнея с каждым выпадом, но все еще не выпуская оружия из ладони, молодой человек продолжал сражаться. Хоть его ловкость и гибкость испарились, он также искусно владел шпагой и, наконец, клинок его вошел в самое горло противника. Бернажу пал побеждённым. На почти прозрачном лице Шарля образовалась улыбка. Он развернулся к друзьям и, тяжело вздохнув, начал падать, когда к нему поспешил Атос.       Крепкие мужские руки обхватили хрупкие плечи юноши, и на мгновение мушкетеру показалось, что Шарль почти призрак — настолько худым он был. — Куда его ранили? — спросил Портос, склоняясь над бледным лицом друга. Шарль едва дышал, издавая тихие шипящие стоны. — В плечо, — ответил Атос, садясь на ступеньки монастыря и кладя блондина на колени. Он аккуратно начал расстегивать камзол, когда Шарль, найдя в себе последние силы, перехватил его ладонь. — Убери руки, — недоброжелательно рыкнул юноша, не желая чувствовать прикосновений. — Надо посмотреть, насколько глубока рана, — Атос мягко отодвинул ладони Шарля, продолжив свои действия. Блондин резко дернулся, ощутив прикосновение к болящему участку кожи, и, перекатившись на другой бок, упал с колен мушкетера. Поднявшись с помощью д’Артаньяна и Арамиса на ноги, он оглядел поверженных гвардейцев и задержал взгляд на де Варде.       Граф не спеша подошел к Шарлю, заглянув в небесно-голубые глаза, в которых четко узрел усталость и ожидание помощи.       Де Вард обернулся к мушкетерам. — Ему нужен покой и лекарь. Надеюсь, у вас хватит мозгов и денег, чтобы все это устроить. — За подобные слова вы можете получить неплохую трепку, — презрительно сощурился Арамис. — Неужели вам было мало той дуэли, что только что закончилась?       Де Вард, не обратив внимания на слова будущего аббата, развернулся к Шарлю, затем подошел к нему почти вплотную и, что-то прошептав на ухо, удалился, оставив мушкетёров в полнейшем недоумении. — Вам нужно к лекарю, — сказал д’Артаньян, как только граф ушел. — У Портоса есть прекрасный знакомый, он делает перевязки лучше, чем кто-либо другой. Мы отведем вас к нему, — с этими словами импульсивный гасконец, в чьих жилах еще кипела кровь, резко схватил Шарля за плечо и дернул на себя. Юноша издал крик, полный боли и ужаса, и побледнел еще сильнее. — Нет, — тихим, едва слышным шепотом ответил Шарль. — Нет, не надо к лекарю. Помогите мне дойти до дома, а дальше я сам, — он оперся на руку Портоса, доселе стоявшего рядом и молчащего.       Переглянувшись в полном недоумении, Атос, Портос, Арамис и д’Артаньян поняли, что дело нечисто. Им не давало покоя то, что де Вард что-то шепнул Шарлю, а теперь юноша отказывается от лекаря.       Подойдя к Шарлю с другой стороны, д’Артаньян положил больную руку раненого поверх своей и сделал шаг вперёд. Портос и юноша поспешили за ним.       Таким образом, пройдя немалое расстояние от монастыря Дешо до улицы, на которой жил Шарль, мушкетеры изнывали от жары. Но, несмотря на это, каждый из них понимал, что хуже всех сейчас блондину — тот, хоть и пытался делать вид, что частично может идти самостоятельно, все же был в шаге от обморока. Духота, плотно засевшая во Франции, облегала друзей, заставляя ветер утихать сразу, как только он поднимался. Шарль застонал: раненым плечом он зацепил рану, пока выбирался из рук Портоса. Камзол давил на царапину сильнее, не позволяя ему делать лишних движений, приносящих юноше жуткую и тягостную боль. Однако снять его Шарль не мог, иначе вид окровавленной рубашки мог напугать какого-нибудь жителя Парижа.       Солнце палило не щадя, однако в этот раз еще сильнее, чем в обычные дни. Оно будто насмехалось над мушкетерами, проверяя их на выносливость. При виде раненого военного одна женщина упала в обморок: так сильно ее напугал вид Шарля — почти ребенка в мушкетерском плаще, через камзол которого сочилась кровь, оставаясь на разгоряченном асфальте.       Один проходящий мимо мужчина подошел к мушкетерам, дабы узнать, не нужна ли им помощь. Получив отказ, он лишь пожал плечами и, вернувшись к своей даме, что-то сказал ей; в последний раз окинув пятерых друзей выразительным взглядом, мужчина отвернулся, продолжив с женщиной прерванный диалог. — Дальше я сам, — остановил мушкетёров Шарль, оперевшись на дверь дома, к которому подошли пятеро друзей и в котором молодой человек снимал квартиру. — Точно? — усомнился д’Артаньян, от чьих глаз не ускользнуло легкое движение блондина, быстро прикрывшего ноющую рану.       Шарль кивнул и, открыв незадетой рукой дверь в дом, растворился в темноте.       Мушкетеры переглянулись, не понимая, чем спровоцировано такое поведение — они могли помочь другу обработать рану, избавив его от лишних действий, которые его, несомненно, тяготили. — Встретимся вечером? — спросил д’Артаньян и, не дождавшись заранее известного ответа, ушел — или, вернее, убежал — в сторону улицы Могильщиков.       Арамис, раскланявшись с Атосом и Портосом, неторопливо двинулся к себе домой. Там уже сидел Базен, дожидавшийся хозяина около получаса. Слуга сообщил Арамису, что совсем недавно к нему в дверь постучалась хорошенькая девушка и попросила, чтобы будущий аббат заглянул к мадемуазель Мишон сегодня в полночь. Черные глаза заискрились пламенем надежды и любви, так свойственной молодым влюбленным. Арамис расплылся в улыбке, чувствуя, как в сердце его затаилась надежда — так долго он ждал снисхождения этого ангела, и вот этот день настал: Мари дала ему шанс на что-то большее, нежели стихи о нежных чувствах и скромные переглядки. Мужчина не мог стоять на месте и решил прогуляться в саду, может, там он свыкнется с мыслью, и среди густой зелени, скрывающей его от людских взглядов, на него найдет вдохновение, и в коллекции госпожи де Шеврез появится очередное стихотворение о любви к ней. Окутанный таинственностью, Арамис с загадочным взглядом прогуливался мимо растений, в тени которых было в разы прохладнее, нежели на улице, где люди буквально парились от жары. — Базен! — мужчина внезапно остановился и позвал слугу. Тот не заставил себя ждать и уже стоял рядом с хозяином, ожидая приказа. — Сейчас же сбегай к моим друзьям и скажи, что я не смогу прийти к ним вечером: буду занят. — Но встреча назначена на полночь, — попытался возразить Базен, которому, хоть и не нравилось общение Арамиса с мушкетерами — ровно как и то, что будущий аббат носит плащ мушкетера — все же не хотелось в такую жару бегать по городу, разыскивая каждого пьяницу, угадывая, друг ли он его хозяину. — Я хочу успеть написать стихи для мадемуазель Мишон, — мужчина отвернулся, шепча только что пришедшую в голову строчку.       Базен тихо застонал и лениво пошел исполнять приказ.       Портоса он нашел в «Сосновой шишке», где рослый мушкетер громогласно рассказывал про интеллигентную, но, к сожалению, замужнюю титулованную даму, что оказывала ему знаки внимания в то время, как он гостил у нее с мужем. Сидящие вокруг него мужчины громко хохотали, требовали еще вина и подробностей: кто эта красавица, о которой так смело высказывается мушкетер? как она выглядит? молода или же стара? какой титул имеется у ее мужа? На все эти вопросы Портос лишь смущенно улыбался: — Ну что вы, господа, — он щеголевато закручивал усы, — разве я могу скомпрометировать даму?       Сообщив Портосу слова Арамиса, Базен, уже никуда не торопясь, пошел домой к Атосу. Не сомневаясь, что найдет последнего пьяным, он надеялся хотя бы перекинуться парой слов с беднягой Гримо, которому изо дня в день приходилось терпеть вечно находящегося под градусом хозяина.       Однако Атос был — к удивлению обоих слуг — еще трезв. Он смотрел на картину статного мужчины, с которым имел поразительные сходства. Завидя Базена, с беспокойством на лице поинтересовался, не болен ли Арамис и, узнав, что с ним все в порядке, кивнул, желая выслушать причину его прихода. Кроткий и благочестивый слуга передал ему слова Арамиса, после которых по губам Атоса скользнула едва уловимая улыбка, и он вновь кивнул, а затем повернулся к портрету, явно давая гостю понять, что он может быть свободен.       Базен кинул на молчаливого Гримо печальный взгляд: они так давно не беседовали. Последний, счастливо живущий без разговоров, едва заметно пожал плечами и проводил посетителя до двери. — Чего-то прикажете, граф? — он вернулся в комнату, где стоял его хозяин. Тот слегка мотнул головой, и Гримо тихо, будто его никогда не было в этой квартире, вышел в гостиную.       «Воспоминания обжигают», — говорил всегда Атосу отец, стоя у портрета покойной жены. Затем горько улыбался, подносил руку к картине и лёгким движением нежных пальцев проводил по щеке нарисованной женщины, в чьих глазах сверкала надменность, смешанная с нежностью. После смерти матери Атос все чаще видел грусть отца, которую тот пытался подавить с помощью алкоголя, впоследствии погубившего его самого.       Печальная, но красивая история любви.       В том, что любовь между родителями всегда была Атос не сомневался — он видел ее и был в этом убеждён так, как никто другой. Бывало, во времена, когда маме по ночам становилось дурно, отец приходил в ее покои и сидел там до самого утра в ожидании лекаря, а тем же днём отменял все свои планы и отправлял единственного сына на занятия или прогуляться с Гримо, оставаясь все время рядом с женой.       Сейчас же, сидя у портрета знатного вельможи, на которого он с раннего детства старался быть похожими и вглядываясь в до боли родные, но жесткие и справедливые черты лица, Атос про себя шептал эту фразу и горько улыбался: отец был прав, несомненно прав. Он во многом был прав.       Голубые глаза сверкнули на благородном лице Атоса. Он вновь вспомнил день, в который погубил не только любимую супругу, но и свою душу. Воспоминания обжигают, не так ли?       За неделю до рокового дня он отдал слугам приказ, чтобы те затравили зверя в честь графини де Ла Фер. «Хочу, чтобы ты поехала со мной на охоту», — прошептал он ей в ту же ночь, оставляя нежный поцелуй, полный любви, на шее. Она улыбнулась, зарывшись тонкими пальчиками в его волосы и слегка сжала. Затем покрыла поцелуями его лицо, заставив блаженно прикрыть глаза и наслаждаться моментом близости. Нежные, чуть алые губы блуждали по его телу, пока он лежал, подобно статуе, что-то шепча про охоту. Из груди графа вырвался хриплый стон наслаждения. На губах Оливье мелькнула мимолетная улыбка и он сел на кровати, притянул жену к себе и провел рукой по белокурым волосам, убирая с лица пряди, что мешали ему созерцать красоту Шарлотты. Тяжело дыша, она обвила руками его шею, прижавшись ближе. «Я люблю тебя», — тихо шепнула в ночи и до боли прикусила его губу. Он сморщился — до крови. Смешок. Он прищурился: «Что такое?», — и, чувствуя жар тела любимой, предался любви, поглощающей их обоих.       С утра он проснулся в ее объятиях. Нежный поцелуй в правое плечо, прикрытое легким изящным пеньюаром из тончайшего батиста. Взял маленькую ручку с утонченными пальчиками и преподнес к своим губам, запечатлев на безымянном пальце кроткий поцелуй. Улыбнулся — открыла глаза, сонно взглянув на мужа и тут же отвернулась, прижав руку к себе. Она всегда была не в настроении по утрам.       Но тот день — день роковой охоты — отличался от остальных. Шарлотта проснулась раньше мужа и, когда он только открыл глаза, уже сидела за столом, разглядывая прелестное личико в зеркале. Впервые в тот момент Оливье показалось, что голубые глаза полны высокомерия, надменности и гордости. На губах ее играла пошловато-соблазнительная, но в то же время нежная улыбка — именно ей улыбалась красотка в страстные полутемные ночи. Шикарное платье из атласных нежно-голубых тканей уже было на графине де Ла Фер, и сидело оно на ней так изящно, что всякая душа, не знавшая, что ранее женщина была крестьянкой, сочла бы ее за прирожденную маркизу, а то и герцогиню. Для полного окончания костюма оставалось лишь затянуть корсет и «закрыть» глубокое декольте и шею открытой вставкой из батиста. Оливье медленно поднялся с кровати, подходя к жене сзади и глядя на нее через зеркало. Ангельский взгляд скользнул по благородному лицу мужа, на которое Шарлотта могла смотреть вечность. «Прекрасна, как всегда», — шепнул он ей на ушко, уткнувшись носом в шею любимой жены, и тут же почувствовал, как на личике жены появилась улыбка. При прикосновении к ее коже утонченный запах духов ударил в голову — те самые, которые ей преподнес его дядя на их свадьбу. Оливье улыбнулся и отстранился с гордостью посмотрев на жену. С минуту она сидела, все также рассматривая в зеркале свое отражение, затем повернулась к нему, прервав столь вальяжный момент, и попросила затянуть корсет — «и чем туже, тем лучше». Он повиновался так, будто был ее рабом — беспрекословно.       На охоту супруги де Ла Фер выступили в сопровождении дворян из провинции ранним утром, даже не позавтракав. Женщины, восхищенные изысканным платьем Шарлотты, делали комплименты графине, забыв о настоящей причине их собрания. В конце концов юной девушке надоели однотипные высказывания лишь по поводу ее костюма и красоты, и она подъехала ближе к мужу, окруженному толпой смеющихся мужчин. «Оставьте нас», — улыбнулся Оливье, и дворяне, на лицах которых появились насмешливо-ехидные усмешки, склонили головы и подчинились графу, отъехав на то расстояние, на котором невозможно было услышать разговор между супругами.       Лесной воздух манил своим свежим запахом. Он дурманил головы, желая вдыхать его чаще и чаще. Ярко-зелёные листья деревьев слегка колыхались от едва уловимого дуновения ветра. Оливье взял руку жены в свою, крепко сжав, и обратил к Шарлотте зачарованный взгляд, полный щенячьего восторга. Графиня тяжело вздохнула, едва прикрыв глаза — корсет, затянутый мужем утром, до невыносимой боли стягивал ее легкие, не давая дышать полной грудью. Затем Шарлотта, будто ничего не случилось, улыбнулась и посмотрела на Оливье, думая, что ей удалось скрыть недуг, мучивший ее. Однако от пронзительного взора графа мало что могло скрыться и ускользнуть — именно в этом и была загвоздка: супруга никогда ничего не скрывала от мужа, ей это просто-напросто не удавалось. Восторг сменился обеспокоенностью, а Оливье все молчал — стоило ли спрашивать жену, что случилось, если ответ будет: «Все в порядке», ведь графиня никогда бы не призналась ему на людях, как сильно стягивает корсет ее кожу, заставляя невидимо метаться из стороны в сторону.       Пока супруги ехали в молчании, дворяне успели заметить зверя: один из провинциалов затрубил в рог. Лай собак разрезал воздух, конь графини де Ла Фер встал на дыбы с необычайной быстротой, сбросив наездницу из седла. Громкий, испуганный крик Шарлотты, топот копыт лошадей и лап гончих борзых — она упала, а они уехали за добычей. Время будто замедлилось. Оливье слез с коня так быстро, как только мог. Сердце его бешено билось, а кровь была разогрета настолько, что на бледной коже виднелись яркие голубые жилы. Он подбежал к жене, трясущимися руками схватившись за шнуровку. Чертов корсет! «Быстрее, быстрее», — повторял граф, доставая кинжал и разрезая оружием шнуровку, дабы дать жене вдохнуть свежего воздуха. Нечаянно обнажив плечо, Оливье только хотел прикрыть оголившуюся часть кожи, как вдруг внимание его что-то привлекло. Небольшой цветок лилии, рыжеватого оттенка и как бы полустертый с помощью разных притираний. Граф замер, не в силах совершить ни единого действия. Онемевшие от шока пальцы коснулись плеча красотки, будто пытаясь убедиться в правдивости увиденного. К сожалению, то была правда — чистая правда — бедняжка была заклеймена.       Воздуха резко перестало хватать, сколько он ни пытался вдыхать. В груди что-то защемило — предательство и боль.       Чего заслуживает эта женщина? Смерти.       Резкими движениями он ослабил сжимающий шею воротник, пытаясь жадно глотнуть больше воздуха.       Поднялся с колен, отвернулся. В глазах стояли слезы, и то были слезы отчаяния. Никогда он не был влюблен так сильно, как сейчас, и именно за безрассудство судьба наградила его заклейменной женой, обесчестившей весь его род. Любовь — игра, лотерея. Безумный смех вырвался из горла мужчины. Он раздавался по всему лесу, но не мог перекрыть всю боль, испытываемую графом. Постепенно смех перерастал в крик, полный невыносимой тоски. Ребра будто сковал невидимый обруч, заставляя сердце мужчины рваться на части, теснясь в груди.       Мгновение спустя граф уже в бешеном отчаянии и гневе, застилавшим глаза, рвал платье на своей жене. Он сделал из дорогого атласа две верёвки: одной связал руки женщины за спиной, а из второй сделал надежную петлю.       Подошел к жене, холодными тонкими пальцами обхватил ее за плечи и приподнял.       Атос вздрогнул, возвращаясь в реальность. Бездонные глаза забегали, что-то вспомнив, а в голове начался фейерверк из мыслей. Он резко обернулся, быстрым уверенным шагом уходя вглубь комнаты и вдруг поник.       Холодные нежные пальцы коснулись мужского хрупкого плеча. Атос едва успел поймать полупрозрачного Шарля.       Однако сейчас в голове мужчины появился интересный и в то же время возмутимый вопрос — точно ли плечи Шарля были мужскими? Подобная слабость была редкостью для мужчин того времени, а посему Атос задумался, убегая от одних мыслей к другим. — Бог мой! — не желая примиряться с этой мыслью, он потребовал принести ему шесть бутылок бургундского — для начала.       «Хорошее начало», — подумал Гримо, поставив сосуды с алкоголем на стол перед хозяином и исчез.       Пытаясь сопоставить все факты, Атос безмолвно сидел, не шевелясь и не издавая ни единого звука. Любой, решивший его навестить посетитель, подумал бы, что это не человек, а бледная статуя. «Не может быть», — изредка произносило изваяние, еле шевеля губами. — Но разве женщина способна скрываться под мужским одеянием? — наконец спросил самого себя Атос, все еще не желая верить в свою догадку.       По его мнению женщина, по своей природе, не могла ни фехтовать, ни пить столько, сколько выпил Шарль за завтраком, ни дерзить. Но с другой стороны ему тут же вспомнились женские черты, время от времени появлявшиеся у молодого человека.

***

      Мрак окутывал комнату, не давая находившемуся внутри человеку разглядеть ни единую вещь. Боль пронзала тело, заставляя изнывать и корчиться от мучений.       Рука, ныне лежавшая на белых простынях, медленно, стараясь не совершать резких движений, поднялась и потянулась к близ стоящему столику, на котором лежала полотняная ткань. Онемевшие пальцы, чуть подрагивая, еле сжались, обхватив жесткое полотно. Также медлительно ткань опустилась в оливковый сок, служащий людям того времени «целебной водой». Намокнув, полотно быстро переместили на глубокую царапину, отчего человек резко выдохнул и застонал от боли.       В комнате, где находился человек, стало темно.