История болезни

Когда Бакуго распахивает глаза после операции, он уже тут. Его сосед по палате. Он, видимо, уже оправился от своей операции и теперь будет его зажигалкой. Только вот Бакуго не стог стена, чтобы поддаться огню и загореться. Кацуки жмурится, но это причиняет невыносимую боль. Голова раскалывается, и больно даже двигать глазами. Сосед возиться рядом. Но Бакуго даже взглянуть на него не может. До того все ноет и сверлит. Кацуки все же поворачивает голову и смотрит, шипя от боли. Он что-то, улыбаясь, пишет. Ему на вид лет тридцать, что он тут забыл? Его бы в какую молодежную сборную по футболу и забыть. Но все же, он тут. Зачем? — Привет, я уж думал ты помрешь тут, так долго спал, — его голос звучит весело, но Бакуго совсем не весело. Кацуки отворачивается, закрывает глаза. Когда он открывает их в следующий раз, приходят менять бинты. Бакуго шипит, а его сосед смотрит, как ему снимают скобы на вздымающейся груди. Внезапно он начинает задыхаться, и медсестра тут же дает ему вдохнуть ингалятор. Сосед наблюдает, не сдвигаясь с места. Медсестра проверяет, как затягивается шов и, улыбаясь, ретируется. Бакуго пробует сесть, но это приносит боль, и он решает лечь назад. — Капец. Всю грудь вспороли, — шепчет его сосед и снова что-то пишет. — Что ты пишешь? — Бакуго поворачивает голову. Парень не торопится показывать. — Личное, — кратко констатирует он. — Как тебя зовут? — Бакуго Кацуки, — выдыхает он тяжело. — Я Киришима Эйджиро. Будем знакомы. Только учти, я бывает храплю, — он тут же заливается смехом. Кацуки чуть улыбается этой безобидной особенности. Он рад знакомству, но ненадолго. Как только Бакуго может сидеть, начинаются разговоры. Киришима ненасытен. Он хочет знать все, что знает Бакуго, слепо восхищается им. Они не обсуждают операцию, не обсуждают лечение. Они молчат обо всем, что с ними тут делают. — Слушай, нам нужно взять девочек и пустить остатки бабок на ветер, — Киришима расплывается в улыбке и потягивается. — Сколько тебе лет, чтобы так говорить? — усмехается Бакуго, отвлекаясь от книги. — Тридцать два! Я молод, силен как бык, но уже тут, бессильный перед этими чертовыми иголками. Представляешь? — смеется он, но Кацуки знает, что за этим смехом скрывается бездонная черная боль. — А тебе? — Тридцать три неделю назад исполнилось, выдыхает Бакуго, кладя закладку и бросая книгу на тумбочку. — Неделю назад? Это ж когда тебя сюда привезли? — Киришима смотрит на него как-то сочувствующе. — Угу… ахуенный подарок, всегда мечтал быть разрезанным в свой День Рождения, — фыркнул Бакуго. — Но отметил я хорошо, и моя звенящая башка была довольна, потому что испортила все окончательно. Киришима смеется, и Кацуки тоже не таит улыбки. — Надо отметить. — Я никогда не отмечаю, так что не стоит, — Бакуго устраивается в кровати поудобнее и зевает. — Это твой последний День Рождения? — вдруг спрашивает как-то тихо Эйджиро. — Пророчат, что да. Мне плевать, если честно. Выпишусь, и как птица свободен, — Бакуго изображает руками птичьи крылья. Киришима хмурится. Кажется, он не так просто относился к этому. — Ты не боишься? — весь его голос говорит о напряжении. Впервые за неделю они затронули тему этого места. Где они ни в жизнь не согласились бы оказаться добровольно. — А чего мне бояться? Почувствую боль и сразу… — Кацуки изображает пальцами пистолет и «выстреливает» им себе в висок. — Боюсь боли, а так — больше ничего. Ты боишься? Киришима интенсивно кивает. Бакуго глядит на него ошарашенно. А держиться молодцом. Кацуки хочется его пожалеть, но все его слова будут лишними. Бакуго волнуется. — Меня никто не навещает. Вообще никто, — Эйджиро грустно улыбается, поднимается и трет нос. Нервничает. — Ни моя мама, ни папа, даже девушка не могут найти минутку на меня. Боюсь одиночества. Что в последние минуты я останусь один. — Я думал, ты боишься смерти, — Бакуго закрыл глаза. Не мог он смотреть на такого Киришиму. — И ее боюсь. Я всего боюсь, — выдыхает он. — А зачем? Она сделает легче. Избавишься от боли, — пожимает плечами Бакуго, открывает глаза и чуть улыбается. — А писал ты своей ненаглядной? Эйджиро, кажется, рад, что Бакуго сменил тему. — Ага… но она не отвечает ни на звонки, ни на смс… я беспокоюсь. — Побереги здоровье, — усмехается Бакуго, и Киришима улыбается. — Ты собрался ей делать предложение? — Угу… меня насквозь видно? Бакуго кивает и хмурится, вздыхает с хрипом, тянется к ингалятору и использует его. — Ты астматик? — интересуется Киришима. — Да. Повезло мне, — хихикает Бакуго, откладывая ингалятор. Киришима недолго наблюдает за сухой рукой Кацуки с длинными пальцами. Он был худым, хотя почти никогда не отказывался от еды. Сегодня его первый день очередного курса химии. Эйджиро понимает, что Бакуго просто не может не бояться этой капельницы, но очень ловко играет храбрость. Этой капельницы бояться все, кто когда-либо лежал в этом отделении. Они вместе смотрят телевизор, который подвесили между их кроватями. Обсуждают непутевую передачу и смеются, будто бы никакого разговора про неизбежное у них никогда и не было. Бакуго хитро улыбается, подскакивая и уходя, недолго смотря на время. Киришима знает, что на химию. Он пытается занять себя в одиночестве — открывает книгу, что-то пишет. В нем еще жила надежда, что его пассия соизволит явиться к нему, чтобы он наконец рассказал ей о своих делах, о своем предложении, и конечно же поинтересовался о ее делах, учебе, пошутит обязательно — он обожает ее смех и улыбку. Но часы тянутся к цифре, которую Киришима называет безнадежной: часы посещения в это время кончаются, и к нему снова никто не пришел. К Бакуго тоже никто не ходит, но это его ничуть не расстраивает. Когда он возвращается с химии, он, уставший, ложится и не разговаривает с Киришимой, который пытается его растормошить. Дело близится к вечеру, Эйджиро читает книгу — у них с Бакуго она одна на двоих — аккуратно перелистывает страницу, где Кацуки оставил закладку. Бакуго подрывается и несется в ванную. Эйджиро не обращает внимания. Нормальная реакция на химию. Киришима пытается отвлечься на книгу, но Кацуки начинает задыхаться, и Эйджиро подхватывает ингалятор, откидывает книгу и бежит, шлепая по белой мертвой плитке босиком, в общую ванную, протягивает его Кацуки, он тут же хватает его губами и нажимает кнопку худой трясущейся рукой и судорожно вдыхает. Бакуго шепчет «спасибо» и его опять рвет. Киришима оставляет ингалятор на бочке унитаза и уходит, лишь хлопнул по плечу и улыбнулся, проводя по голой обритой голове рукой. Всего неделю назад его курс химии закончился. Эйджиро идет прогуляться, чтобы не мешать Бакуго его прелюдии объятия с унитазом. В отделении лежали люди с восемнадцати до энного количества лет, когда еще можно жить с этим. Некоторых он знал, потому что лежал тут уже не первый месяц, и его соседей всегда меняли. На утро просыпаешься, а санитары увозят постояльца их общей палаты под белой простыней. Киришима так привык к смертям своих соседей, что решил с ними не сближаться. Чего доброго, на утро его сосед увидит, что он также будет лежать под белой простыней и что? Ему будет больно. Хотя никому из его знакомых не больно. Они все будто вычеркнули его из своей жизни, как узнали, что он загремел сюда снова после недолгой ремиссии. Уже навсегда. Пока песчинки в его песочных часах не кончатся. Пока его на накроют белой простыней. Эйджиро идет по коридору, скрестив руки на груди, потом шагает увереннее к дневной комнате. Там сидели старики и молодые, среднего возраста. Несколько помахали ему рукой, и он как-то фальшиво улыбнулся, махнув им рукой в ответ. Они зовут его к себе собирать пазл, но Киришима огорченно мотает головой. Не сближаться. Эйджиро здоровается с медсестрами, и те интересуются о его самочувствии. Киришима молча показывает всем палец вверх. Он разворачивается в конце коридора, снова идет в палату, открывает дверь. Под одеялом калачиком свернулся Бакуго, с него пот течет градом, и Киришима здоровается с ним, будто бы Кацуки также бодр и заносчив, как и всегда. Бакуго отвечает сдавленно. — Пиздец… — выдыхает он, его колотит. — Ты хорошо держишься, — добродушно отвечает Киришима. — Да лучше бы я сдох сразу… мне нахуй не нужны эти проклятые капельницы, проклятые медсестры, проклятые, — он делает глубокий вдох и продолжает: — Проклятые часы, дни, месяцы и годы. Я просто хочу умереть. Почему так… хн… трудно меня усыпить? — Не говори глупостей, — испуганно шепчет Эйджиро. — Ты слишком молод, чтобы сдаваться. — Молод… плевать. Я никому на этой ебаной планете не сдался. Меньше народу, больше кислороду. Усыпят и хуй со мной… сожгут, и никто не вспомнит обо мне… — сдавленно выговаривает он. Бакуго лежит спиной к нему, но Киришима догадывается, что Кацуки плачет. — Ты мне нужен, — шепчет также тихо Эйджиро. — На кой хуй? — рычат в ответ. — Слишком много моих соседей умирают! Я поклялся, что больше ни с кем не сближусь. Потому что и я могу не проснуться с утра. Мне страшно. Мне больно. Ты дольше всех остаешься жив. Ты ближе мне, чем моя девушка! Чем мои родители! Я не хочу тебя потерять, — Киришима говорит это сердито. — Захер тебе… такая девушка, которая тебя… — Бакуго делает глубокий вздох, при котором содрагается все его тело. — Совсем не знает?.. — Откуда я знаю… — Киришима закрывает лицо руками. — Я боюсь. Мне тридцать с лишним, а я все боюсь. Всего на свете боюсь. Уколов, например. Бакуго хихикает и разворачивается на спину, пряча трясущиеся руки под одеяло. — Уколов? Серьёзно?.. Эта иголка боится тебя больше, чем ты ее, — Бакуго улыбается. Эйджиро недолго смотрит в работающий тихо телевизор. — Почему тебя никто не навещает? — спрашивает он, задумавшись. — Ты вроде классный парень. — Некому. У меня нет настоящих друзей. Родители… они не знают. Вряд ли бы какой-то родитель захотел знать, как ты мучаешься. Как блюешь… дальше, чем видишь после каждой капельницы… как мучаешься после этой сраной химии и в очередной раз лысеешь… Киришима смотрит на Кацуки, который наблюдал за светящимся от телевизора потолком. Много чего Бакуго от него скрывает, ну и плевать. — Тебе не хочется поддержки? — Киришима чуть хмурится. — Мне не нужна их поддержка. Они жалеют, а я и так тону в жалости к себе, — Бакуго закрывает глаза и снова отворачивается. Эйджиро понял, что затронул еще болящую рану. Киришима ложится, накрывается одеялом и отворачивается к окну, спиной к спине. Киришима еще долго слышит всхлипы и корит себя за то, что сказал. Бакуго больше всего нужна поддержка.