История болезни

На следующий день ничего не меняется. Бакуго рвет, он едва держится на ногах, ничего не ест, и Киришима изо всех сил уговаривает его съесть хоть что-то. Кацуки повинуется, ест суп, но как только прием пищи заканчивается, Бакуго сразу же быстрым шагом направляется в ванную. Киришима жмурится и берет книгу. Бакуго выходит из ванной, от него пахнет зубной пастой. — Лучше бы не ел… — выдыхает он. — Есть нужно… — напоминает Киришима, но его тут же перебивает Кацуки. — Меня скоро вырвет собственным желудком, — Бакуго ложится назад и закрывает глаза. — Результаты хоть есть? — спрашивает он. Бакуго качает головой. — Я тут, потому что мне уже ничего не помогает, — улыбнулся чуть Киришима. — А ты думаешь, я тут по другой причине? — Бакуго накрывается одеялом и снова прячет свои руки. — Это же безнадега, а не отделение… — Это же целая больница… для безнадеги… — чуть хмурится Эйджиро. — И то верно… мы будем гнить тут с тобой, пока нас обоих не накроют простыней в один день. Хотя, я бы дожил свой «век» дома. Там и умирать, блять, приятнее, — выдохнул Бакуго. — И не все такое белое и… стерильное. — А я не хочу домой. Там моя девушка… не могу смотреть ей в глаза… — Киришима захлопывает книгу и задумывается, а потом морщится. — Почему? — Бакуго складывает худые длинные ладони под щеку и выжидающе смотрит на Эйджиро. — Я встретил ее во время ремиссии… Даже не говорил ей… а тут бац, — Киришима хлопает в ладоши. — И я не смог встать с кровати. Как будто парализованный. — Воу. Было больно? — Бакуго хмурит брови. — Я думал, я умираю. Ну, у меня и до этого где-то что-то по мелочи болело. Когда врачи вкололи мне обезболивающее и немного отпустило, я расплакался. Я думал, что эти походы по больницам, капельницы, медсестры, белые палаты, все это кончилось. Я плакал не от боли. А от того, что это все повторится, — выдохнул Киришима, а затем улегся, накрываясь белым, как снег, одеялом. — Это тяжело. Когда ты надеялся никогда сюда не вернуться, — Бакуго улыбается, вымученно и безнадежно. В его глазах нет надежды, и Киришима это видит. — Почему ты не ходишь на процедуры? Уже давно заметил, — тихо спрашивает Кацуки. — Они бесполезны. Говорят, что все, — пожал плечами Киришима. — Выездной. — Выездной? — Кацуки в недоумении. — В морг, — объяснил Киришима, выдыхая. — Воу, — Бакуго хмурится и думает. — У меня, похоже, тоже нет шансов. Врачи молчат. А когда они молчат — это значит, что все плохо. — Надеюсь, что это не так. Сколько тебе давали? — Эйджиро хмурится, и Бакуго хмурится в ответ. — До того, как загремел, около десятка. Сейчас не дают гарантии, что не сдохну ночью… — усмехается Кацуки. — Я не я, если сдохну ночью. Мою смерть должны видеть все. Наверно, взорву себя посреди города. Во круто. И люди запомнят меня. — И сотни родственников тех людей, что ты убьешь и сотни детей, которых забрызгает твоими мозгами, запомнят — смеется Киришима. — О тебе будут писать в учебниках: «онкобольной покончил с собой на площади N». Но на деле ты покончил не с собой, а с своим телом… — Умно. — Угу. Они замолчали и задумались. Оба понимали, что их ждут как можно более жалкие похороны. Люди будут стоять над их бледными бездыханными телами, наштукатуренными косметикой, плакать и утирать без конца текущие слезы, положат цветы в гроб, и будут смотреть, как этот гроб опускается в крематорий. Ну или погрузят в грузовик, и поедут к яме. Носильщики положат гроб в яму, надежно заколотив крышку, чтобы мертвец точно никуда не сбежал, укладывают вниз без церемоний, без слез, все присутствующие больше не скорбят — они с любопытством наблюдают. А потом бросят по кулаку черной мокрой земли на крышку гроба каждый. Якобы, вложили свою лепту. Но какую? Что дает эта старая традиция? Кинуть горсть земли на чужой гроб? Они вновь начинают скорбеть. Они льют слезы, маленькие дети, которых притащили почем зря, смотрят на ящик, на своих родителей, и не понимают, что происходит. Родители умершего пуще плачут, когда лопаты носильщиков начинают работать. Люди, которые знали его только по больнице, качают лысыми головами в черных платках. А когда яму засыпят и образуют пригорок, установят памятник… все забудут. На свежей земле будут лежать свежие еще цветы, но потом они превратятся в труху. И про эти останки не вспомнит никто. Искуственные цветы будут тут всегда. Выцветать, мокнуть под дождем. Искуственные цветы помнят его больше, чем родственники. Спустя два года, о нем никто не вспомнит. Спустя десять лет никто не навестит его могилу. Может, родители. Так почему жизнь настолько несправедлива, если за десять лет жизни можно стать человеком, которого запомнят миллионы, а за десять лет, что его нет, можно стать только трухой, съеденной трупными червями? Кацуки закрывает глаза, показывая, что не хочет продолжать разговор, хотя сам и продолжает: — После терапии уйду. Плевать, если даже она поможет. Меня вскрыли, вырезали вертушку… — Опухоль? — перебивает Киришима. — Да… не думаю, что химия теперь поможет. Если опухоль продолжила расти, то мне скажут бай-бай, — Бакуго с закрытыми глазами прощально машет ладонью. — И в хоспис. — Мы, по сути, уже в нем, — выдохнул Киришима. — А, да? — Да, я же тут. Меня лечить больше не будут. Бакуго открыл глаза и глянул на Эйджиро, ехидно улыбаясь. Киришима вопросительно смотрит на Кацуки, но улыбка не сходит с его лица. — А может, сбежим? — как обухом по голове Киришимы. — На законных основаниях. Откажемся от лечения, от всего. Убежим. И все. — И все?.. — задумчиво спрашивает Киришима, смотря в потолок. — Так нельзя. А если… я не сказал ни о чем девушке, родителям. — Они тебе так дороги? — хмурится Кацуки на кивок Эйджиро. — Мне так не показалось. Ты предложил мне взять девочек и истратить последние деньги. Кажется, ты не думал ни о девушке, ни о родителях. Действительно ли ты любишь свою пассию? Бакуго снова прикрывает глаза. Он буквально слышит, как Киришима кипятится. — Я же пошутил! — А мне казалось, что нет. Ты боишься девочек или своей девушки? — ухмыльнулся Бакуго. — И того, и другого. Я сказал, что я всего боюсь, — тихо произносит Эйджиро. — А девочек чего бояться? Всунул, высунул и пошел… — Бакуго удивлённо вперился взглядом в Киришиму. — У меня только с моей девушкой и было… Бакуго вскакивает, тут же глушит приступ рвоты. Рвота подождет. — Че?! Ты мне че напиздел что ли? Тебе лет-то сколько? Ты сказал, тридцать два! — Бакуго хмурится и бледнеет еще хуже прежнего. Только красное пятно от ладоней на щеке. — Мне тридцать два! Я столько всяких таблеток принимал, что у меня тупо не вставал, — Киришима хмурится в ответ. — Ты бывший нарик?.. — делает предположение Бакуго, опускаясь назад и подминая под щеку ладони. — Нет. Я уже давно болею. Я… — Киришима задумывается на минуту-другую. — Я, наверное, даже рад, что это конец. Что все кончается. — Я тоже рад концу. Наконец перестану мучиться. Но все равно соглашаюсь на лечение. Парадокс, — выдыхает Бакуго. — Еще какой… хочешь спать? Кацуки мотает головой, украдкой смотрит в работающий телевизор. Киришима чуть улыбается, думает, рычит в кулак и берет книгу, видимо одергивая себя от мыслей. Каких? Эйджиро не разрешает себе пустить их на самотек. Он заставляет себя думать о своей девушке, и его лицо тут же мрачнеет. — Я спать. — Но еще обед… — Я спать, — повторяет Эйджиро. — Я слишком много в этой жизни не высыпался для того, кто скоро будет спать вечность… — Слушай. Я все понимаю. Но в могиле наспишься, — хмурится Бакуго, явно желая продолжить дискуссию. — Я спать, — выдыхает Киришима и разворачивается спиной к Кацуки. — Я что-то не так сказал? — шепчет Бакуго, садясь на кровати. — Нет, все нормально, — отвечает Эйджиро. Киришима обижался только на себя. За свои мысли, свои действия, думал о том, о чем сожалел и чего никогда не успеет сделать.