История болезни

Как только Бакуго заканчивает курс химии, он через день, проводя по лысой голове ладонью, с улыбкой сказал: — Какой сегодня хороший день! Эйджиро глядит на улицу. На хороший день не похоже: сильный ветер гнет кроны деревьев, было облачно, и, видимо, прохладно, судя по кутавшимся в пальто и шарфы людям. — Почему хороший? — решается спросить Эйджиро, не убежденный погодой. — Потому что я выписываюсь. И ты тоже. Киришима недолго смотрит на Кацуки. — Тебя переводят в психиатрию? Что за бред ты несешь? — Эйджиро садится, выпрямляется и хрустит спиной. — Или… — Уже близко! — подсказывает Бакуго, улыбаясь. — Пришли результаты? — Киришима застывает, а Бакуго кивает. — Ты в ремиссии? Губы Бакуго расплываются в улыбке. Эйджиро тоже начинает улыбаться, думая, что сейчас Кацуки кивнет. И останется жив. — Не-а, — счастливо выдыхает Кацуки, падая на свою кровать. — А что? — Она не помогла. Операция немного продлит мою жалкую жизнь, но все. Я тоже выездной. Так давай не будем ждать судного дня. Погнали кутить. Жизнь слишком коротка. Особенно наша, — усмехнулся Бакуго. Лицо Киришимы осунулось. Ему хотелось запустить в Бакуго что-то безумно тяжелое. Но тут же бросился собирать вещи. Ему нечего терять. После обеда они выписались, в ногу ступив в город. Он жил. Жил, пока их не было. Пока они надеялись на хэппи энд, на счастливую старость, а к тридцати годам даже женой не обзавелись. Город будет жить сейчас; завтра; он жил и вчера; он будет жить даже когда их похоронят. Потому что другие не умирают. Они продолжают жить. — К своей девушке поедешь? — спрашивает Бакуго, раскачивая сумку с вещами в руке. — Нет, — хмыкает Эйджиро, разглядывая небо. — Почему? — хмыкает в ответ Бакуго. — Она меня не навещала, хотя, судя по соцсетям, у нее было полно времени. Скрыла от меня страницу… кутит. Тоже. Пока я тут дохну, — с злостью цедит Киришима. — Стоп. Куда делись твои страхи? — Кацуки глядит в глаза Эйджиро. Киришима поворачивается к нему, и их взгляды встречаются. — Остались там. Слишком много я упустил. Пора наверстать… и точно не с моей бывшей. Бакуго хохочет, называет его смелым мачо, и они ищут общественный транспорт. Когда они садятся на метро, Эйджиро даже не спрашивает, куда они едут. Уже очевидно было, что Киришима не вернется домой. Очевидно, что Эйджиро банально некуда идти. Долгую поездку они говорили о друг друге. Оказывается, Кацуки был судэкспертом до всей этой истории с бритой головой и белыми халатами, а Киришима школьным учителем, которого знали, по сути, только отличники — остальные не могли вспомнить и его имени, он часто болел и сидел на больничном из-за слабого здоровья. Его девушка встретила Эйджиро, когда устраивалась учительницей в школу, где он работал, но ее не приняли из-за отсутствия опыта работы. Киришима ее утешил, что было этично и тактично с его стороны, и они оба не заметили флирт, который перерос в приглашение на ужин в каком-нибудь ресторанчике неподалеку. Кацуки не распространялся про свою жизнь так. Он не говорил о своих отношениях, не говорил о работе. Кажется, для него все это было в прошлом, и ничего больше не имело значения, кроме сегодняшнего мига. Когда они добрались до квартиры Бакуго в зеленом спальном районе с кучей детских садов и площадок для малышни, Эйджиро подумал, что, должно быть, он купил эту квартиру, чтобы потом жить с ней со своей собственной семьей. Но как уже выяснилось, ни жены, ни детей у Бакуго не было, а прошлый опыт он не разглашал, словно подписал расписку. В квартире Кацуки много света, стены были выкрашены в пастельные тона, и Эйджиро счел это уютным решением. Большой бежевый диван, пару кресел чуть темнее и ковер цвета глубокого коричневого. Обстановка Киришиме очень нравилась, куда лучше его съемной квартирки, в которой сейчас жила его девушка. Возможно, уже бывшая. — Будешь чай? — спрашивает Бакуго, стягивая футболку вслед за пальто. — Ух, как я мечтал походить с голым поясом… — Я бы выпил кофе, — Эйджиро чуть улыбается, рассматривает фотографии и картины на стенах, потом оборачивается на Бакуго и недолго смотрит на здоровенный шрам на его груди, идущий прямо по грудине. — Кофе так кофе… — Бакуго идет на кухню, а Киришима, сняв шуршащую куртку и шарф с шапкой, разулся и прошел в гостиную, сев в одно из кресел. Почему-то эта холостятская халупа кажется Эйджиро более уютной, чем его квартира, где все было сделано для уюта — она купила торшеры с теплым светом, стеллажи заполнила рамками с фото и любимыми книгами, которые Эйджиро боялся трогать — вдруг, повредит корешок, и эта книга потеряет то волшебство, которое делало ее любимой. Но в каждой книге было написано чье-то пожелание. Это были подарки на день рождения — сделал для себя вывод Эйджиро. У Киришимы был свой книжный шкаф, который он разрешал трогать и ничего против любопытства девушки не имел. Но она никогда не заглядывала в него, хотя в нем было куда больше книг, куда больше бестселлеров, куда больше интересной классики. Она всегда была равнодушна к интересам Киришимы. Всегда. Чем бы Эйджиро не занимался, ей было все равно. Киришима мог понять ее неинтерес, но равнодушие — нет. Он старался уделять внимание к ее хобби — рисованию, часто дарил ей краски, холсты и по выходным упорно вворачивал в стены шурупы, чтобы повесить ее, на самом деле, посредственные картины. Киришиме нравились они. Они были нарисованы обычной девушкой, обычный пейзаж, но Эйджиро нравилась искренность в этих мазках, красках и оттенках. Киришима не пытался рисовать сам — у него никогда не наблюдалось таланту к кистям и краскам. Но ему нравилось искусство, которое творила его девушка своей хрупкой наманикюренной ручкой. У Кацуки же дома висели фотографии. Чаще странные. Но Киришиме они казались талантливее, чем все картины его девушки вместе взятые. И зачем она пачкала холсты? — Ты с молоком будешь? — Кацуки появляется в проеме, и Эйджиро наконец просыпается от своих навязчивых мыслей об упущенном. — Угу… давай помогу, — Эйджиро поднимается и идет вслед за скрывшимся за углом Бакуго. — Никогда бы не подумал, что два человека могут общаться, имея настолько разные интересы, — хмыкнул Кацуки, высыпая пару ложек растворимого кофе в кружку. — М? — Киришима нахмурился, взяв отставленную Бакуго банку и насыпал себе полторы чайных ложки кофе, плотно закрыл емкость и отставил. — Учитель и судэксперт. Несовместимо, — пожал плечами Бакуго, доставая сахар и добавляя себе немного. — Да уж. Как только я мог там работать? — Эйджиро усмехается. — Почему? Я бы поработал в школе. — Дети не слушают. Занимаются своими делами, никакого уважения. Им не нужен был мой предмет, даже выпускникам, — улыбнулся Эйджиро, добавляя сахар и себе. — А так?.. — Бакуго отвешивает оплеуху воздуху. — Детей нельзя бить, — цыкает Киришима, а Кацуки улыбается. — Да знаю я. Работал я с детьми. Правда по большей части убитыми, но работал, — хмыкнул Бакуго. — А остальные? — Давай не об этом? Какой предмет ты преподавал? — Биология, — Киришима повел плечами. — Я очень посредственный учитель биологии. У меня никогда не получалось найти пути к сердцам детей. Бакуго залил кипятком кружки. Себе тоже оставил немного места для молока. — Знаешь, где мы проебались? — вдруг цыкнул Бакуго, ударяя по столу кулаком. Эйджиро непонимающе на него смотрел. — Мы не купили молоко, — Бакуго искренне изобразил драму. — Ничего страшного, я могу и без него попить, — пожал плечами Киришима. — А я нет. Эйджиро впервые видел, как Кацуки Бакуго закипал. Его не злила беспомощность лечения, но злило отсутствие молока. — У тебя есть мороженое? — Киришима попытался пробраться к холодильнику. — А что? Меня не успокоит чертов пломбир! — рычит он. — Просто добавь его, — Эйджиро нахмурился. Бакуго поднял взгляд и повел головой, его брови поползли вверх, он открыл рот, и Киришима даже слышал начало язвительной реплики, но затем он сжал губы в тонкую линию и нахмурился. — Ты гений? — спросил он тихо. — Да вроде нет. Бакуго подходит к холодильнику, находит эскимо и хищно улыбается, открывает его и делит пополам, бросает часть себе и часть Киришиме. Пломбир покрылся бежевой блестящей оболочкой, а от него по кофе поползли светлые узоры. Кацуки взял обе кружки, и они расположились на диване. Киришима отпил кофе и посмотрел на потолок — зеркальный. Эйджиро улыбнулся, думая, как же классно, наверное, временами… ой. За окном уже начинало темнеть, и в квартиру крались золотые лучи солнца. Они, улыбаясь, отражались от потолка и покрывали поталью всю комнату. Вазы на стеллажах заиграли зайчиками, картины стали мрачнее, текстура выделилась. Киришима охнул от увиденной красоты, и Бакуго лишь шумно отхлебнул кофе. Для него это был простой день дома. Для него эта красота была обыкновенной, и Эйджиро это удивляло. — На зарплату учителя так не пошикуешь, — усмехнулся Бакуго. — Разве ты можешь позволить себе квартиру на зарплату судэксперта? — Ну, видимо, могу, — засмеялся Бакуго. Кацуки включил какой-то фильм, который смотрел он один, так как Киришима, временами отпивая кофе, разглядывал золотую гладь квартиры, а только после уже заметил, что на телевизоре что-то включено, а Бакуго без интереса пялит в экран — заняться больше нечем. Он свой кофе уже допил. — Слушай… а какие у тебя были отношения? — решил спросить Киришима. — У меня не было отношений. Я не считаю те, в которых мне изменяли, — пожал плечами Бакуго и откинулся на спинку дивана. — Ты никогда не изменял? — Эйджиро задумчиво смотрел на картинку в телевизоре. — Нет. Никогда, — выдохнул он. — Но из-за чего они так поступали? — Киришима подпер голову рукой и обернулся на Бакуго. Тот смотрел как-то вымученно, будто не хотел об этом вспоминать. — Потому что я работал. Днями и ночами, — Кацуки потянулся. — Как видишь, даже за здоровьем не следил. Мне было приятно возвращаться домой, в квартиру, где меня ждут. Но, однажды, я всегда возвращался в пустую квартиру. И перед самой болезнью я понял, что эти мертвые люди, мертвые изувеченные дети были мне дороже всех, кто меня ждал. Киришима опустил взгляд, не зная, что сказать. Их жизни были противоложны, Киришима всегда ценил людей рядом, Бакуго же отдавал всего себя работе. — Все парни - козлы, согласен с этим мнением, — вдруг сказал Кацуки, и Эйджиро посмотрел ему в глаза. — Не смотри на меня так. Да, я гей. — Вау, — чуть улыбнулся Киришима. — Вау? Обычно говорят «фу», — Бакуго вздохнул и провел по бритой голове рукой. У Эйджиро, к слову, голова уже покрылась темной щетиной. — Я не осуждаю тебя, — Эйджиро чуть улыбнулся, а затем поджал губы. Он понял, кто до этого смотрел в его потолок. В голове сразу разгорелась картина жаркого секса двух мужчин с участием Бакуго и почему-то какого-то хрупкого парня, и Киришима мотнул головой, отгоняя эти мысли. — Это нормально, — заверил его Эйджиро, но разыгравшаяся фантазия тормозила слишком медленно. Кацуки засмеялся. — Ты ведь биолог? — Бакуго повернул голову в сторону Эйджиро. — Угу. Биолог. — Так, получается, что я могу спросить у тебя любой вопрос в этой области? — Получается, что так. — Получается… к какому классу относят грибы? — Если ты про экологический… — Киришима нахмурился. — Редуценты*. — Паразиты? — Кацуки превратился в слух. Он сел также, как и Эйджиро, и внимательно смотрел ему в глаза. — Не совсем. Они разлагают мертвых животных, но… — И человека? — перебил его Бакуго. — И человека, теоретически, — Киришима задумался. — А что? — На одном месте, где росло очень много грибов — в конце концов нашли тело. От него уже почти ничего не осталось, разве что кости. Могло ли быть так, что грибница питалась им? — Кацуки выжидающе вперился в Эйджиро. — Очень маловероятно, — Киришима нахмурился. — Сколько этот человек там лежал? — Довольно долго. С осени по середину лета… Эйджиро улыбнулся. — Скорее всего, это совпадение. Но я не исключаю, что грибница могла питаться гниющей плотью. Кацуки странно заулыбался и сощурился. — Хочу, чтобы из моего праха выросло дерево… — хмыкнул он. Эйджиро зевнул и затем согласился. Бакуго глянув на время, сказал, что у него лишь одна кровать. — Мы сколько месяцев лежали в одной палате? Не привыкать, — усмехнулся Киришима. Эйджиро изъявил желание пойти в душ, и Бакуго, вручив ему новый пижамный комплект, проводил его до ванной, а сам принялся стелить белье. Киришима вернулся, Бакуго тоже сходил в душ. Эйджиро рылся в своей сумке, когда Кацуки пришел. — Что-то потерял? — Книгу хотел почитать, — Эйджиро с рыком пошарил по дну сумки, выудил блок сигарет. — Ты куришь? — Бакуго нахмурился. — Да, иногда, девушка еще в больницу положила. Но я так и не открыл. — Я заболел из-за курения, — Кацуки плюхнулся на кровать и накрылся одеялом. Он опять был без верха, но Киришиму это уже как-то не особо волновало. — Я собирался их выкинуть. Ладно, плевать, попробую уснуть без книги, — Киришима лег, и Бакуго выключил бра. Через окно падали розоватые лучи еще горевшего заката, фонари зажглись, как и блеклый полумесяц. На улице все стихло, а в комнате стояла тишина, но было слышно шумное дыхание Бакуго. — Спокойной ночи. — Угу. Тебе тоже, — скупо отвечает Эйджиро.