А разве это так важно?

      После обмывки нового пальто Ласточкин не явился на работу. Пил он редко, потому непривыкший к алкоголю организм был выбит из колеи. Окончательно пришел в себя он только к вечеру. Бендер оказался более крепким, даже смог немного поухаживать за доктором. Поужинав они снова приняли горизонтальное положение. В этот раз Остап лег с краю и уже Ласточкин прижимал его к себе, чтобы он не упал с узенькой кровати. — Остап, я давно хотел спросить: откуда ты (после ночной попойки они были на ты)? Начало имени у тебя украинское, середина восточная, конец то ли еврейский, то ли немецкий. Ты говорил, что твой отец был турецкий верноподданный. Откуда ты взялся такой необычный? Остап хитро прищурился. Он не видел никакого смысла врать и что-то утаивать от этого наивного парня, который, к тому же, ему так симпатизировал, даже нравился. Взялся я, Андрюш, из Одессы. Турецкими верноподданными у нас называли евреев, которые в Палестину переехать хотели. Мой дед — мамин отец все туда рвался, вот и прозвали его так. Своего настоящего папашу я не знаю, а дед мне отца заменил, потому я фамилию отчима — Задунайский брать отказался, остался Бендером. Мы на Молдованке жили — я, маменька, дед, двое братьев, отчим и сестра, но она от холеры умерла в пять лет. — А откуда Сулейманы с Ибрагимами взялись? Это уже в Москве было. Я тут семь лет назад жил, контрабандой занимался. У этого Сулеймана были родственники в Турции, которые ему помогали камушки перевозить, а я тут их продавал, кому надо. Он меня не только своим учеником, но и сыном считал, я у него дома жил, решил в знак уважения и имя взять. Потом, правда, меня посадили, а он отмазался, повесив на меня все. Но я все равно ему благодарен, он меня очень многому научил. Остап крепче прижался к Ласточкину. Он никому не рассказывал ни про свое имя, ни про семью, а тут язык сам развязался. Эх, было бы в нем побольше авантюризма и поменьше совести… У него дар располагать к себе людей, такой невинный и ангельский вид, думал Бендер. Какое-то время они лежали молча, потом он добавил: я сначала хотел взять только отчество Ибрагимович, а потом мне кто-то сказал, что Сулейман — это тот же Соломон, но на турецкий лад. Моего деда звали Соломон. Соломон ИзраилевичБендер. — Почему ты уехал из Одессы? Что с твоей семьей теперь? Деда расстреляли как врага революции в 1918, младший брат в красноармейцы подался, погиб где-то в гражданскую, старший на германской войне погиб. Что с мамой и отчимом, я не знаю, они переехали, возможно, оба живы, а может этот изверг ее забил уже. Сказав это, Бендер уткнулся носом в грудь Ласточкина, тот стал осторожно гладить его черные волосы. Открываться людям было страшно, особенно, когда тебе уже втыкали нож в спину, точнее в горло. Но Остап чувствовал острую необходимость поделиться с кем-то всем, что происходило в его жизни. Следующие полчаса он делился с Андреем историей своего детства полного побоев отчима, голодной юности, рассказал о своем времяпрепровождении в Таганке, путешествиях по стране и сокровищах мадам Петуховой. Ласточкин слушал внимательно, иногда задавая вопросы и постоянно поглаживая исповедующегося по голове. Ему было жаль этого человека, который с малых лет терпел лишения, боль, которому так не хватало любви и заботы. Ласточкин, не зная, как он может поддержать Остапа, нежно поцеловал его сначала в щеку, а потом и в губы. Бендер, не ожидавший такой поддержки, сначала замер, но потом ответил на поцелуй. Тут он оказался опытнее Андрея и сразу взял инициативу в свои руки, которые легли на талию Ласточкина. Группа поддержки обездоленных комбинаторов от неожиданности начала задыхаться, поцелуй пришлось прервать. Какое-то время они просто смотрели друг на друга — Ласточкин смущённо, Бендер хитро и с прищуром, наконец доктор лег Остапу на грудь, наклонился к самому уху и тихонько спросил: — Скажи, я могу расценивать это, как… то, что я тебе нравлюсь? Остап ничего ему не ответил, вместо этого снова поцеловал.