Луна принадлежит тьме

Юнги счастлив. Действительно счастлив. Счастлив настолько, насколько это возможно. Они с отцом живут рука об руку. У них небольшой домик, пропитанный домашним уютом. Внутри всегда вкусно пахнет выпечкой и свежим бельём — заслуга молодого омеги. Младший Мин бдит за тем, чтобы любимый отец всегда хорошо кушал и в доме было чисто. Отец гордится им и хвастает перед малочисленными соседями какого прекрасного сына он вырастил и как тот красив, вобрав все прекрасное от умершего папы, отдавшего все свои силы, чтобы на свет появилось такое чудо. Юнги скучает по папе. Он совсем не помнит его, но знает, что тот любил его больше всего на свете. Так сильно, что и жизнь свою не пожалел. Мин благодарен ему и отцу, поэтому старается быть опорой и поддержкой своему старику. Они вместе выращивают овощи и фрукты на нескольких акрах земли. Некоторые для себя, а некоторые отец увозит в город на продажу, как и цветы, которым омега отдаёт всю свою душу. Не было и дня, когда мальчишка не проводил свободные минуты в саду, напевая песни и ухаживая за капризными растениями. — Отдыхай, пап, — говорит омега все ещё уставшему после вчерашней поездки в город отцу. — А я пойду полью азалии пока солнце совсем не скрылось. Омега босиком вышел на крыльцо, сморщив нос от всё ещё яркого солнца. Он, весело подпрыгивая под мелодию в голове, направился в сад, наслаждаясь, как тёплый ветерок обдувает влажное от пота тело сквозь просторную белую рубаху и штаны, держащиеся на бёдрах на честном слове и хлипком шнурке. Возможно, омеге не подобает так ходить по улице, но Юнги без разницы. Он ходит у себя в саду, да и в такой одежке почти не жарко. А вообще, в своём саду он хоть голый ходить может. Только отец вряд ли оценит. Хлопнет по бесстыжей попе веником, чтоб срам прикрыл. Но не больно, а так, чтобы только пристыдить. Омега хихикнул своим мыслям, обращая внимание на блики солнца на кулоне из янтаря на своей груди. Такая красота завораживает, но слепит, заставляя глаза слезиться, поэтому Юнги спрятал его под рубаху, хватаясь тонкими пальцами за ручку лейки, и направился к бочке с водой. Обычно, отец, возвращаясь домой из города, привозит только выручку от продажи, а иногда что-нибудь вкусненькое — порадовать своего сладкоежку диковинками, но украшение отец привез впервые. Солнце уже не видно. Только остатки темно-розовых полос на небе. Мин выдохнул с облегчением. К счастью успел полить все. В темноте это делать не вышло бы. Он собрал все принадлежности в свой деревянный ящичек, сколоченный отцом специально для него и собрался идти в дом, но услышав истошный крик отца, замер от испуга, уронив все из рук на ноги, но совсем не почувствовав боли — пульсирующая кровь в ушах и топящая волной истерика заглушают её. — Юнги, беги! Старик кричит что есть мочи, пытаясь уберечь свое чадо. Хрипит, срывается, но кричит. — Не трогай его, подонок! Мальчишка, всё ещё не понимая что происходит, на автомате вбежал в дом, пытаясь совладать с трясущимися ногами. Завидев отца, стоящего на коленях у окна, он бросился к нему, но неожиданно кто-то сзади схватил его за ворот рубахи и притянул к себе, обездвиживая. — Хороший у тебя сын, — услышал Юнги низкий голос, доносящийся из угла комнаты, куда свет от маленького фонаря на столе не попадает, и страх окатил его с новой силой. Мужчина, которого он раньше не заметил, смотрел на него зверем. С босых ног до макушки рассматривал. Взгляд его тяжёлый, кажется, оставлял кровавые следы на младом теле. Ноги, обласканные землёй и солнцем, сейчас будто ступали по стеклу. Хотелось огрызнуться, сказать, чтобы тот не смотрел на него так, чтобы отвернулся. И вообще, чтобы шёл прочь из их дома и громилу своего прихватил, но изо рта и звука не выходило. Мин Юнги — бесстрашный, с горячим сердцем, с самого детства способный постоять за себя и других, способный закидать камнями обнаглевших воришек, пытавшихся утащить их урожай, сейчас не может сдвинуться с места. Его омега боится. Дрожит перед чужим альфой. Отказывается сопротивляться и хочет спрятаться в укромном местечке и переждать когда его оставят, когда голодные глаза перестанут его так открыто оценивать, когда яркий запах леса перестанет давить на него и заставлять стать на колени, склонив голову. — Хороший сын, — после долгой паузы продолжил альфа, возвращая свой взгляд на другого. — За отца волнуется. Только глупый совсем, сам ко мне в руки прибежал. Мужчина встал с лавочки и подошёл к старику, доставая чёрный как крыло ворона меч из ножны. — Я обещал ей, я обещание сдержу. Меч поднялся над головой связанного, пуская дрожь по его телу. Юнги, поняв что к чему, начал дёргаться, пытаясь освободиться и помочь отцу. — Я Чон Чонгук. Я — твоя смерть, Мин Сану. Твоя кара. Запомни моё лицо, и в следующий жизни я снова приду за тобой. Каждый раз, встречая меня, ты будешь гнить в канаве. Я обещаю. Он дёрнул рукой, и кровавая струя брызнула из дряхлой шеи в разные стороны, пятная когда-то уютное семейное гнездышко. Юнги заверещал. Вместе с бездыханным телом отца он камнем упал на пол, давясь слезами и криками боли и отчаяния. Его отец, тот, кто всегда защищал его, баловал подарками, дозволял все, что пожелает его любимое чадо, сейчас лежит на полу в своём собственном доме и истекает кровью пока жизнь, торопясь, покидает его. — Сжечь здесь все, — говорит Чон Чонгук, проходя мимо воющего мальчика и поправляя упавшие на лоб длинные волнистые локоны. Такие же тёмные, как ночное небо. Он идёт на выход вытирая окровавленный меч когда-то любимым полотенцем омеги и не чувствует удовлетворения, хоть и сделал то, ради чего скакал галопом километры из города в эту глушь. — А его, — указывая острием на обессилевшего парня, — на коня.

***

До города совсем чуть-чуть осталось. Нестись во всю прыть смысла нет, только подуставших жеребцов ещё больше выматывать. Чонгук велел другому альфе вместе с омегой ехать впереди, поэтому с лёгкостью может за ними наблюдать. Мальчишка, полностью потерявший силы, сидит, сгорбившись, чуть ли не свисает с коня и смотрит куда-то в себя: то-ли думает о произошедшем, то-ли совсем ни о чем. Альфа же, обвив руками его с двух сторон, чтобы не свалился, а главное не убежал, хотя тот ещё и попытки не сделал, держится за поводья. Чон, смотря на эту картину, чувствует лёгкое жжение в груди. Узнав где живёт купец, он немедленно отправился туда, прихватив с собой одного стражника. Мчался так быстро, намереваясь прикончить ублюдка старика и его отпрыска впридачу, но увидев вбежавшего мальчишку, потерялся на мгновение, любуясь прекрасным омегой. Его светлые волосы, подобно луне, такие же холодные, притягивают к себе. Хочется огрубевшие от трения меча руки, покрытые рубцами и шрамами, по локоть в чужой крови, вплести в мягкие локоны. Перебирать их пальцами, лаская нежную кожу головы. Хочется широкую ладонь на тонкую талию положить и притянуть к себе как можно ближе. Вжаться в хрупкое тело. По бледной коже провести носом. Втянуть в себя дурманящий запах. Губы, до того розовые, мягкие на вид, поцеловать. Облизать чужой живот, оставить собственные метки. Заставить омегу дрожать. Скулить от желания. Раздвинуть ноги, выпрашивая большее. Двигаться в нем, наслаждаясь узостью и теплом молодого тела. Смотреть прямо в голубые глаза под собой и обжигаться горячим взглядом. Альфа волен делать с этим омегой все, чего только пожелает. Он принадлежит ему. Его жизнь — собственность Чон Чонгука. И он понял: убить мальчишку будет полным упущением. Добрались в поместье они к полуночи, но слуги всё равно встретили господина как полагается, подавая ему кувшин с холодной водой, чтобы утолить жажду после долгой поездки. — Обмойте его, и в мои покои, — сказал альфа, слезая с коня и направляясь в дом. Юнги, услышав его слова, из последних сил дёрнулся, ловко вырываясь из рук громилы, ослабившего хватку, и побежал к Чону, рывком доставая меч из ножны и замахиваясь на крепкую спину, но был сбит с ног повернувшимся вовремя альфой. — Меня моим же оружием не убьёшь, луна моя, — сказал мужчина, натыкаясь на бушующее пламя в чужих глазах, и развернулся, сжимая рукой рукоять меча. Омегу увели, хватая под локти. Содрали одежку и запихали в маленькую ванну, намыливая мочалкой грязную спину и поливая водой из железных вёдер. Мин сопротивлялся поначалу. Хотел убежать. Неважно куда, но подальше от этого места. Подальше от высокого статного альфы, от которого веет опасностью. От убийцы его отца. — Не вздумай пытаться бежать, дурной, — обратилась к нему пожилая омега, почувствовав, что тот что-то задумал. — Здесь полно охраны с мечами и стрелами за спиной. Тебе не дадут уйти. Притащат назад к господину, а он только разозлится. Не зли его, побойся. Ты и так должен быть благодарен, что все ещё жив. Смирись. Сдайся ему, авось и ещё дольше жить будешь. Юнги не понимает, почему должен быть благодарен этому зверю. «Смирись»? «Сдайся»? Он согласен. Но лишь потому, что, оказавшись в чужих покоях, без стражников и прочей прислуги у него больше шансов воткнуть тому в сердце острие и попытаться выбраться из этого места.

***

Чонгук стоит у большого окна и глядит на серебряную луну. Та будто улыбается ему. Он чувствует, что альфа внутри в предвкушении. Он возбужденно виляет хвостом и дышит отрывисто. Порыкивает. Начинает злиться, что его омега не рядом. Намеревается сам к нему кинуться. Ещё бы секунда, и он правда бы выскочил из комнаты, отправляясь на поиски, но двери спальни раскрылись, и внутрь вошёл омега. — Ты долго, — недовольно сказал Чон как только двери за мальчишкой закрылись. Юнги не стал что-либо отвечать. Идя сюда, он чётко решил, что сделает всё, чтобы убить этого альфу, но сейчас весь запал начал пропадать. Он наедине с сильным мужчиной, способным перекрыть ему воздух одной ладонью. Без сил. Без оружия. И практически голый. Лишь в шелковой сорочке изумрудного цвета, что натянула на него та омега в возрасте. — Здесь нечем вспороть мне глотку, луна, — заметив бегающий по комнате взгляд. — Ну же, иди ко мне. Чон сел на высокую большую кровать и хлопнул руками по своим бедрам. Юнги сделал шаг вперёд и свет луны пробежал по его длинным ногам, приковывая к ним внимание альфы. Почувствовав как воздух в комнате уплотнился, он стал принюхиваться, от чего голова начала кружиться. Чонгук, дождавшись пока омега подойдёт так близко, чтобы он смог до него дотянуться, сидя на кровати, схватил его за запястье, дёрнув к себе в объятия. Он, как и хотел ранее, положил ладонь на тонкую талию и прижал ближе к себе, чувствуя лицом мягкость живота. Как же хочется впиться в него своими зубами, втянуть в рот до темных синяков и облизать, вырывая стоны наслаждения из притягательного рта. Но как только Чон положил руку на упругое бедро и повёл ею вверх, оглаживая гладкую кожу и комкая сорочку, намереваясь её вовсе снять, Юнги, будто придя в себя после долгого сна, оттолкнул от себя альфу. Но тот быстро среагировав, окутал его своим запахом, вновь пытаясь надавить, сбить с толку. Он повалил его на кровать, сжав тонкие запястья над головой, и устроился между ног, напирая. — Я перегрызу тебе глотку. Только попробуй прикоснуться ко мне, — процедил сквозь зубы Юнги. — Даже не сомневаюсь, — согласился Чон, но после, будто насмехаясь над ним, склонился к вздымающейся груди, слушая бешеный стук сердца. Он прикоснулся губами через ткань, чувствуя жар. Поднялся к ключицам. Поцеловал и их тоже, улыбаясь из-за волны желания взять эту омегу, но добравшись до шеи, он вовсе начал звереть. Сладкий аромат забрался в лёгкие, будоража сознание. Волоски на затылке встали дыбом, а низ живота стянуло приятной судорогой. «Взять» «Присвоить» «Моё» В голове кроме этих мыслей вмиг ничего не осталось. Руки как на автомате: одна сжалась крепче вокруг чужих запястий, сдавливая до болючих синяков, а другая — легла на ягодицу, ловко пробираясь внутрь половинок. Альфа, не замечая попыток выбраться из-под него и отчаянных криков, принялся вылизывать вздутую от напряжения вену на чужой шее, царапать её зубами, намереваясь впиться клыками. Он рыкнул от того, как хорошо собирался оттрахать эту омегу, заставить его кричать, теряя голову от ощущений, и присвоить себе. Он бы с радостью это сделал, но случайно встретившись с мокрыми глазами, остыл. «Плачет» «Не нравится» «Омега не хочет» Альфа внутри скулит от досады. Прижимает уши к макушке. И вторит: «Не так себя ведут хорошие альфы, не так» Чонгук снова глядит в чужие глаза, из которых слезы градом льются, и видит: там, где ранее горел пожар, сейчас остался только пепел.