Часть 1
16 октября 2021 г., 15:57
— Ебучий случай, — тихо ругается себе под нос Чифую, сидя на ступеньке лестничного пролета. — Что за хуйня?
— Чего ворчишь? — над ним нависает Баджи, рассматривая вещицу в руках младшего.
Худощавые пальцы нервно сжимают резную отвертку с маленьким наконечником в одной руке, и какой-то механизм — в другой. Кейске ненавязчиво забирает у Мацуно сломанную вещь и инструмент, тот не против. Сначала рассматривает предмет. «Музыкальная шкатулка», — подмечает для себя, прежде чем начать крутить винтики. Чифую не возникает, смотрит, как Баджи одной рукой держит шкатулку, указательным пальцем поддерживая барабан, а другой устанавливает гребенку, сошедшую с места. Как только работа окончена, старший отдает вещь владельцу. Тот крутит рукоять, и лестницу окутывает приятная мелодия.
— Что за музыка? — заинтересованно спрашивает Кейске.
— Не шарю, — пожимает плечами Мацуно. — Но звучит классно.
— Ага, — кивает Баджи. И даже не подозревает, что чинил эту шкатулку далеко не в последний раз.
то ли потому, что он прячет всю свою ебанную боль за маской.
— Спасибо… Что чинил шкатулку. Она очень важна для меня. — Чифую невероятно трудно даются эти слова, и Ханемия это видит.
— Не за что, — Казу склоняет голову немного вперед, и младший слышит, что что-то хрустит. Может, это шейные позвонки, а может, что-то внутри Казуторы, незримое, но важное, важнее, чем какие-то кости. Но это уже не его дело.
Мацуно забирает шкатулку из-под зонта и напоминает о забытой вещице Ханемии, сопровождая это словами «простудишься же, дурак». Мысленно Чифую уже раз пять бросился под машину и еще три сбросился с моста. Он мог бы продолжить убивать себя в своей голове, но его останавливает горькая усмешка Торы и неосторожно брошенная фраза:
— Меня уже давно не ждут дома.
Он разворачивается и неспешно уходит, разбрызгивая воду под ногами. Дождь почти полностью намочил его, и Казутора дрожит.
Чифую дает ему уйти.
***
— Баджи! — Баджи! — Кейске, блять! — Баджи-са-а-а-ан! — Баджи-семпай!!! — Да чего тебе?! — чуть ли не ревет Кейске. — Заебал уже! — Я тут шкатулку уронил… — виновато начинает Чифую, протягивая сломанный механизм и отвертку. Баджи с громким напускным вздохом забирает шкатулку и инструмент, принимается чинить. Через пару минут возвращает, смотрит на светящегося изнутри Мацуно и тихо хохочет: — Ну и что ты будешь делать, когда меня не станет? — Ты дурак? — возмущается младший, отвешивая нехилый подзатыльник. — Ничего не изменится. Да и что может случиться? — Действительно, — Кейске громко смеется.***
— Ничего не случится, да? — горько усмехается Чифую, стоя возле могилы Баджи. Его волосы давно не крашены, но стрижка и серьга все те же. Мацуно, кажется, застрял в том самом дне, но цифра в паспорте гласит, что ему чуть больше двадцати четырех. В руках он сжимает порядком потрепанные шкатулочку и отвертку. — Они долго пылились в шкафу, — немного виновато наклоняет голову парень. — Ты ведь обещал, что с тобой ничего не случится. Но сейчас тебя нет, и я не знаю, что мне делать. Дай мне хотя бы один знак… Тихо шелестит листвой ветер. Солнце проходится лучами в попытках согреть, но все тщетно. Ноябрьское светило не в силах растопить горе, окутывающее сердце Чифую. Он оставляет принесенные вещи у надгробия. Когда Чифую приходит через два дня, предметы лежат по-другому. Мацуно подходит, плавно крутит рукоятку, открывая крышечку. Гробовую тишину нарушает легкое звучание потревоженной гребенки.***
Двадцать пять. Время свершений и новых открытий. Двадцать пять. Жизнь набирает обороты. Двадцать пять. А он убил двух человек. Казутора петляет между могилами, идя по давно выученному пути. Жухлая трава приятно проминается под ногами, тихо шелестя почти умершими стеблями. Ханемия оглядывается. Похоже, здесь все пропитано смертью: и небо, устланное свинцовыми тучами, и оградки, изъеденные коррозией, и надгробья, серые и неприветливо холодные. Порыв ветра словно пытается сорвать не по сезону легкую куртку Казуторы, и тот лишь крепче ее запахивает: «молния» давно сломана, на ней отсутствует добрая половина зубчиков. Черная футболка скрывает худощавое продрогшее тело. Джинсы с дырами в коленях слегка обнажают тонкие — как бы сказал кое-кто, концлагерные, — ноги. Семейная могила Баджи встречает его привычным, уже родным молчанием. Могила Кейске выделяется среди остальных — она новее и немного меньше. Ханемия падает копчиком прямо на тропинку, ведущую к надгробью. Рядом кладет принесенный с собой зонт. — Привет, Баджи-кун, — едва кивает. — Как ты? Казутора молчит, словно слушает, словно слышит. — Прошло около недели, как я вышел, — он перебирает собственные пальцы. Нервничает. — Не могу до сих пор привыкнуть. Он часто и долго молчит, будто собирается с мыслями. Голос дрожит. — Думаю, ты уже знаешь, что Тосва распущена, — он истерично хохочет, но это продолжается лишь несколько мгновений: Казу пытается держать себя в руках. — Я всегда знал, что Майки несколько… Импульсивен, но не ожидал, что он распустит банду в самом расцвете. Хотя, может, это и к лучшему. Как думаешь? Ханемия заинтересованно склоняет голову на правый бок. Затем бросает взгляд на недавно, судя по состоянию, оставленные цветы. И рядом стоящую музыкальную шкатулку. Он аккуратно берет незатейливый механизм в руки, вертит, прежде чем открыть крышечку. Смотрит, оценивая состояние, затем говорит сам себе: — Кажется, уронили. В прошлый раз все было немного серьезнее. Замечает неподалеку миниатюрную отвертку — ту же, что и в прошлый раз, — бережно берет в руки, начинает подкручивать не менее миниатюрные винтики и параллельно начинает говорить: — А помнишь, как у тебя такая же шкатулка была? Ты так психовал, когда она у тебя ломалась. Из-за тебя, между прочим. Потом ты приходил ко мне, учился с нуля работать с инструментами. Думаю, ты чинил эту шкатулку… В прошлом, раз ее приносят тебе на могилу. Или, может, она была тебе дорога? — Казутора выжидает несколько секунд, прежде чем ответить тихое: — Вот как. — И добавить разочарованное: — Молчишь. Оставшиеся винтики он подкручивает в тишине, крутит рукоять, открывает крышку. Разливается приятная музыка, и уголки губ Ханемии непроизвольно дергаются, приподнимаясь вверх. Он ставит починенный предмет на место, отвертку кладет рядом. Чувствует разгоряченной кожей — даром, что ноябрь, — первые капли дождя. Понимая, что шкатулка просто-напросто заржавеет от такого количества воды, он аккуратно устанавливает прозрачный зонт так, чтобы тот не упал. Смотрит пару секунд, кивает себе. Дождь усиливается. Он склоняется перед могилой настолько низко, насколько может, и тихо шепчет: — Ты всегда будешь моим грузом, Баджи Кейске. Прости. Стоит так несколько минут, прежде чем развернуться. Его старые кроссовки, никуда уже негодные, изрядно намокли, как и он сам. Вода неприятно хлюпает под ногами. Он отходит на пару метров, прежде чем услышать громкое, отчаянное, но все же сквозившее сомнением: — Казутора? Казу нервно дергается и резко оборачивается. Он вглядывается в только что окликнувшего его человека. Черные волосы, лазурные глаза и до боли знакомое лицо. Ханемия щурит золотистые глаза в попытке узнать потревожившего его человека и через время выдает едва слышное: — Чифую? Он улыбается, и Мацуно пиздецки хочется ему въебать: то ли потому, что он улыбается прямо возле могилы Кейске,***
Прогулка ранним утром прекрасна. Мацуно расхаживает тенистыми аллеями, просматривая окрестности. Ни души. Рассветные лучи пронзают все, до чего могут дотянуться, в том числе и лицо Чифую. Он неспешно щурит лазурные глаза, словно кот, и улыбается, обнажая ряд белых зубов. Парк встречает его привычной тишиной. Лишь тихое журчание воды нарушает безмолвие. Мацуно вздрагивает, когда слышит звук, похожий на чье-то падение. Он оглядывается, пытаясь найти причину. Взгляд натыкается на валяющееся тело, лежавшее под лавочкой. Юноша отводит глаза от столь нелицеприятного зрелища. Ровно до тех пока это самое «тело» не поднимается. Черные растрепанные волосы обрамляют худощавое лицо, ниспадают на щурящиеся тигриные глаза. Ханемия подходит к кромке озера, располагающегося неподалеку — в паре метрах от него, — смотрит на себя, что-то ворчит под нос. Затем хлопает по правому карману джинсов, что-то ища. Найдя необходимый предмет, сжимает телефон в руке. Кажется, такие модели были актуальны лет десять назад. Он неотрывно смотрит в экран и, видимо, злится. Затем рывком бросает гаджет в озеро, тот, выпуская воздух, идет ко дну. Ханемия стоит несколько секунд в раздумьях, прежде чем спрашивает у себя: — Блять, а нахуя? Тихо вздохнув, сует руку в воду, шарит по илистому дну, достает технику. Включает. — Охуеть, работает, — он стряхивает лишнюю воду с корпуса, засовывает телефон в карман джинсов. Казу оглядывается и замечает Чифую. Деваться некуда. — Ты долго здесь стоишь? И, как бы прискорбно не было это признавать, голос его дрожал. — Не особо. — Отмахивается Мацуно. — Ты всегда так технику чинишь? — Младший немного усмехается, и Ханемия краснеет, ничего не отвечая. — Кстати, а чего ты тут спал? — Это не важно, — нервно улыбается Казу, почесывая затылок. — Казутора. — Я же говорю, это не важно… Не смотри на меня так… Чифую… Ладно, меня выгнали из квартиры, — сдается старший. — И ты?.. — Ну, ночую в парке. Вроде, пока что не выгоняли. — А дальше как? — щурится Мацуно. Ханемия пожимает плечами. Чифую берет за руку Казутору, ведет его в сторону выхода. На взволнованное «куда ты меня тащишь?» молчит.***
Уже на полпути Ханемия догадывается, куда они идут. Начинает отпираться. — Заткнись, Казутора, и иди молча. — Почему ты делаешь это? Они останавливаются. — Потому что хочу этого. В твоих полномочиях закрыть рот и смириться с происходящим. Тем более, тебе же лучше. Казу смотрит на Чифую стеклянными глазами, затем кивает и тихо выдыхает: — Хорошо. По мере приближения к многоэтажке Мацуно чувствовал, как рука Ханемии сильнее дрожит. Он знал, что Казутора знает это здание и путь к нему, но все равно не отпускал. Они подходят ко входу, и Казу накрывает волна ностальгии. Стараясь не подавать виду, он следует за младшим. Первый этаж. Второй. Чифую дергает длинные пальцы старшего, когда тот двинулся дальше, призывая остановиться. Открывает ключом дверь, приглашает Ханемию пройти в квартиру. Почти сразу к ним подбегает черный кот и начинает тереться о ноги то одного юноши, то другого. — Пеке Джей, — недовольно ворчит Мацуно, — я тебя кормил с утра. — Он замечает, как мнется у порога Казутора. — Не стесняйся, проходи и… Чувствуй себя, как дома. Душ — вторая дверь справа. Чувствуй себя, как дома. Когда-то его дом был здесь же, но на три этажа выше. Чифую приносит ему сменные вещи, параллельно говоря, чтобы свои Казу оставил на стиральной машине. Мацуно не знал, чем добрый час занимался Ханемия в душе, но когда он вышел, младший отметил, что он будто бы преобразился. Словно заново родился. — Может… Помочь чем-нибудь?.. Ну, я имею в виду… — Нет, не стоит, — обрывает на полуслове Чифую, — лучше давай я тебе есть приготовлю. Мацуно идет на кухню, оставляя Казутору в полном замешательстве. Пеке Джей жалобно мяукает в ногах старшего.***
— А этим котам давай тот корм, — Мацуно по-хозяйски расхаживает между вольерами, пока Казутора старается запомнить постоянно поступающую в его мозг информацию. — Сможешь сам покормить? Мацуно выпытывающе смотрит на Ханемию. Тот неуверенно кивает. Младший отходит, чтобы обслужить пришедших посетителей. Тора в свою очередь смотрит на животных, те смотрят на него светящимися глазами из глубины своих вольеров. Казутора открывает дверцы, насыпает еду, закрывает котов. Проделывает эти махинации несколько раз. Подходит к оставшемуся животному, отмечает, что оно настроено более недоброжелательно, чем остальные. Несмотря на это, Ханемия все же решается покормить его. Кот, видя, как на его территорию вторгается чужак, тут же шипит. Казутора наклоняется, быстро насыпает корм, но отскочить не успевает: когтистая лапа проходится по его лицу, оставляя царапины. Ханемия, шипя, захлопывает дверцу. — Ты уже все? — Чифую, похоже, освободился. Казутора разворачивается к нему, чтобы кивнуть, и Мацуно замечает несколько кровоточащих царапин на его левой щеке. — Стой, да у тебя же кровь! Срочно обработать! — Да ладно тебе, пустяки, — фыркает Тора, пытаясь увернуться, но его крепко держат за запястье. — Не пустяки, — рычит Мацуно, таща старшего в подсобку для персонала. Чуть ли не кидает его на стул, который как раз кстати стоял возле двери, нервно ищет аптечку. Казутора смотрит в зеркало, висящее напротив, замечает стекающую по щеке кровь, которую вытирает младший. Чифую берет лицо Казуторы в свои руки. Обрабатывает раны, на что Ханемия немного хмурится. Пластырь ложится на кожу ровно, легко. Мацуно смотрит на старшего непозволительно долго, подносит указательный палец к чужим губам. Спрашивает недоуменно: — Ты вообще дышишь? И только тогда Тора сконфуженно выдыхает. Младший тихо смеется, уходя обслуживать новых клиентов. Казутора остается со своими мыслями наедине.***
— Баджи бы понравилось, — тихо улыбается Казу, оглядывая еще раз здание магазина. — Как думаешь? — Ага, — резко кивает Чифую. Кажется, ему не нравится то русло, в которое перешел их разговор. — Наверное, он бы помогал тебе, и… — Это все произошло по твоей вине! Тогда почему ты, блять, так легко об этом говоришь?! — не выдерживает Мацуно, срываясь в бездонную пропасть сожалений. — Баджи сказал, — на лице Казуторы улыбка, грустная и ломаная, искажающая его физиономию в нечто поражающее, непривычное и по сердцу бьющее, — что если я буду о чем-то жалеть, то он меня ударит. По щекам Ханемии, на которых расползаются красные пятна, катятся слезы. Он улыбается. — Поэтому я не могу жалеть. Младший осознает, что не сдержался. — Прости, я… — Ты имеешь право злиться, — Казу утирает слезы рукавом водолазки, все еще улыбаясь. И это так, черт возьми, бесит, что хочется хорошенько ударить его, настолько, чтобы он перестал прятать все то, что скрывается за его маской. — Поэтому можешь не извиняться, Чифую. Скажи все, что думаешь. Я приму любую правду. — На самом деле… Я злюсь больше, чем я бы этого хотел. Не знаю, с чем это связано. Может, я просто не могу отпустить, но… Я очень хочу этого. — Тогда… Попробуем сначала? — Казутора нервно бегает глазами по окрестностям, стараясь игнорировать хотя бы зрительный образ Мацуно. — Давай попробуем, — рвано выдыхает Чифую, аккуратно касаясь чужой ладони. — Наверное, нам стоило начать именно с этого, Казутора.***
— Привет, Баджи-кун! — весело восклицает Ханемия, подходя к мраморному надгробию. — Как ты? Чифую, идущий позади, только закатывает на это глаза. Подходит ближе, присаживается рядом с Торой. — У нас все хорошо, — продолжает Казутора, Мацуно его не перебивает. — Бизнес потихоньку идет вверх. Надеюсь, мы не будем терять хватку. Интересно, ты гордишься нами? Думаю, тот Баджи, которого я знал, непременно бы гордился. На самом деле, мы много работали. И в магазине, и над собой. Блин, ты бы знал, сколько мне пришлось заплатить за приличного психолога! Грабеж, ей-богу. Точно! Совсем забыл сказать, — Тора берет за руку Чифую, в ответ тот краснеет. — Мы встречаемся! Правда, прошел месяц или около того, но это только здорово! Я очень рад, честно говоря. — И я рад, — впервые подает голос Чифую. — Мы тебе, кстати, кое-что принесли. Он ставит музыкальную шкатулку — ту самую, что чинил Кейске — возле надгробия, устанавливает над ней зонт: вот-вот пойдет дождь. Аккуратно заводит механизм, и тот откликается спокойной, звучной мелодией. Они немного отходят, любуясь проделанной работой, затем прощаются и уходят. Оба идут под зонтом Казуторы; их руки соприкасаются на ручке зонтика. Их следы медленно смывает дождь.
