В саду пионов и жасмина

Везение, которое сопутствовало Цзинь Гуанъяо по жизни, доставалось немногим - так замечали многие из тех, кто был знаком с ней, краем глава видел ее или просто слышал о ней. Она молода, красива и богата, она сумела стать главой великого ордена, несмотря ни на что, даже на то, что была женщиной; и орден при ней цвел, как пион летом. Она состояла в удачном браке с не чаявшим в ней души Цинь Су, всем сердцем любившим и уважавшим ее. Лишь одна горесть успела потрясти ее жизнь - гибель крошечного сына около года назад. И все же она достаточно быстро оправилась и сейчас снова сияла, как отполированная драгоценность. На очередном богатом приеме она само совершенство. Идеальная от кончика туфель и до верха сложной прически, блистающая золотом и камнями, она очаровывает своей мягкой улыбкой каждого, с каждым ведет себя обходительно, умеет сделать точный комплимент, но при этом она отнюдь не из тех девушек, чья красота лишь отводит взгляд от их косноязычия и неосведомленности - такая никогда бы не взобралась так высоко и уж, тем более, не продержалась бы на своем месте. Цзинь Гуанъяо, кажется, следит за каждым гостем, но в то же время может вести легкую беседу с одним. В ее мягком взгляде, отражающем улыбку не хуже чуть пухлых губ, заметны глубокая прозорливость и недюжинный ум. И при этом ей как-то удавалось не раздражать этим никого из гостей. За время торжества она успевает поговорить с каждым, с кем-то обсудить насущные дела кланов, с кем-то сегодняшний стол. Но вот время торжества подходит к концу - люди расходятся, кто в гостевые покои, кто к себе домой. Цзинь Гуанъяо, такая же свежая и обворожительная, как утром, распрощавшись с каждым, чинно уходит под руку с мужем. Но стоит ей, сославшись на обстоятельства, наконец остаться одной в своей комнате, ее будто подменяют. Мягкая улыбка тает на глазах, губы начинают мелко дрожать, а глаза против воли наполняются слезами. Год. Год назад она сама убила собственного ребенка. Зажмурившись, она с остервенением вытаскивает из прически множественные шпильки и заколки, не останавливаясь даже, когда вырывает собственные волосы, с ненавистью избавляется от колец, браслетов и серег, бросает их на пол и, ослабив наконец пояс на тонкой талии, бессильно опускается на пол. Она до боли цепляется за свои плечи, сгибается пополам. Ей кажется, что она кричит, но из ее горла вылетают лишь тонкие надрывные всхлипы. У нее не было выбора. Если бы она не убила его, было бы только хуже, А-Сун никогда бы не смог жить счастливо. Он вообще не должен был родиться. А все из-за того, что ее отец сам подложил ее под единокровного брата... Цзинь Гуанъяо не слышит, как почти бесшумно открывается дверь, впуская в комнату человека, и также неслышно закрывается, не слышит болезненный тихий вздох и легкие шаги, но чувствует прикосновение тонких пальцев к своим плечам. Она крупно вздрагивает, резко дергается, разворачивается на месте и сквозь пелену слез видит ЕЕ. Как всегда, прекрасную и телом, и душой, единственную, кому Мэн Яо навсегда отдала свое сердце... -Сичэнь... Не своим голосом шепчет женщина и пытается стереть слезы рукавом, но тут же оказывается в надежных объятиях. Цзинь Гуанъяо надсадно всхлипывает и уже не пытается сдерживать глухих рыданий. Ее ни о чем не спрашивают - глава Лань уже знает, что это бессмысленно. Она, чистая и возвышкнная, наверное и не подозревает, какие бессчетные злодеяния за спиной у ее возлюбленной. Не знает, что Цзинь Гуанъяо, боясь за свою жизнь и положение, убила собственного сына; приложила путь на тот свет многим своим братьям, более законно, чем она, посягавшим на место главы; жадно смотрела, как затухает взгляд ненавистного ей отца; молча наблюдала за тем, как в предсмертной агонии мечется глава Не... А еще, предала ЕЕ, отдавшую ей, одно за другим сердце, душу и тело, единственную, ни разу не осудившую ее и почему-то до сих пор не отвернувшуюся. От этих мыслей Цзинь Гуанъяо заходится новой волной плача и дрожи. Она хочет сказать столько всего или хотя бы "прости" или "не уходи", но лишь бессильно шевелит губами и хватается за статные плечи, не позволяя бросить себя или вдруг раствориться, как видение, несущее последнюю надежду. Но ее понимают без слов, не только не отталкивают, но притягивают ближе, гладят по растрепанным волосам, сухо целуют в макушку. Ей позволяют пачкать слезами, тушью и помадой ткань белоснежной одежды, запятнанными несмываемой кровью руками касаться своей кожи. Ее не осуждают, мерно гладят по спине и, будто читая мысли, шепчут: "Я никогда не уйду... "