Я не могу перестать быть Шэнь Цинцю.

Глава V

«"O Children" Ник Кейв & The Bad Seeds.»

      Юань поднимался по просторному пику к открытому павильону. Там его уже ожидала Ци Цинци. Одеяния её были цвета бледной сливы — ни торжественные, ни простые, но аккуратно украшенные серебристой вышивкой, тонкой и изящной, почти прозрачной, подстать тонкому стану, не такой как у Цинцю. Сидела она за столиком, на больших и красиво разложенных подушках. На столе уже стояла миска с бородой дракона, и разложенная чайная церемония. Юань поймал себя на мысли, что улыбается. Когда в последний раз он просто шёл куда-то без страха? В этот раз она пригласила его посмотреть выступление своих учениц, потому что они готовили номер для закрытой заклинательской школы в столице. У них там какой-то праздник. — Уже готовятся, — сказала она. — Нервничают немного. Ты не показывай, что замечаешь. — Хорошо. — кивнул Юань. — И не хвали слишком много после. Они потом расслабляются. — наклонилась Ци Цинци и рассмеялась. Юань тоже чуть рассмеялся.       Павильон был совсем небольшим, в другом конце стояла маленькая сцена. Он сел рядом с Ци Цинци на большие и мягкие подушки.       Шестеро учениц вышли вместе, выстроились, поклонились. Одинаковые светлые одежды, причёски убраны аккуратно, лица спокойные и сосредоточенные. Юань невольно залюбовался ещё до первой ноты.       А потом они начали.       Он не разбирался в музыке. Совсем, от слова никак. Не умел различать техники игры, какие могут быть ошибки, не знал названия ладов, не понимал, что именно делает одно исполнение лучше другого. Но это ему не мешало. Звук заполнял павильон целиком, плотно, как вода заполняет сосуд, и Юань просто сидел в нём и наслаждался. Крайняя справа, совсем молоденькая девочка, с родинкой у виска на секунду подняла глаза от инструмента. Она вела мелодию на эрху. Смычок у неё чуть дрожал на переходах. Но она не останавливалась. Юань почему-то был этим тронут. Она волнуется и переживает, но все равно продолжает. Это... Было похоже на него.       Словно айдолы, подумал он. Только лучше, живые и настоящие. Никакого экрана между ним и сценой, никакого расстояния. Он поймал себя на широкой улыбке, всё таки, зря он не ходил на концерты в своей прошлой жизни, столько всего терял. Живая музыка это нечто иное, качественные наушники никогда не сравнятся с этим!       Выступление закончилось, Юань еле сдержал порыв встать и начать аплодировать им, и удосужился показать только небольшую улыбку каждой из учениц и пару хлопков.       После, они с Цинци остались вдвоём. Ученицы ушли, слуги убрали подушки со сцены, принесли чай. До этого есть было не принято. Всё таки, выступление это не фоновая музыка, нужно отдавать всего себя артистам. Разговор шёл сам собой, легко, перескакивал с одного на другое. Цинци рассказывала про девочек. Кто из них пришёл совсем без слуха и вытянул себя упрямством, кто схватывает мгновенно, но теряет терпение на длинных отрывках. Юань слушал, задавал вопросы, смеялся над чем-то, уже через минуту не вспомнил бы над чем, но смех был настоящим и искренним. Сам он старался особо ничего не рассказывать. Да, ему жуть как хотелось поговорить. Он всегда был болтушкой, он написать десятки развернутых комментариев под каждой главой ПГБД, ему всегда есть что сказать! Он он боялся. Он даже забыл, что находится в романе, в чужом теле. Было хорошо. Просто спокойно. И он старался просто впитывать такие спокойные моменты. Ведь кто знает, когда они закончатся? — Когда теперь позовёшь меня к себе? — спросила Ци Цинци. — Посмотреть на твоих. Пауза была короткой. — Посмотреть, как они играют, — уточнила она, и голос её остался ровным. Она всегда умела держать голос ровным, даже если чувствовала, что что-то не так. Юань опустил взгляд на чашку в своих руках. — Не скоро, — сказал он. И про себя добавил — что, наверное, уже никогда.        Цинцю был мастером в шести музыкальных инструментах. Он вёл уроки музыки на Цинцзин. Из лучших учеников собирал ансамбли. И иногда они гастролировали так же, как ученицы с пика Сяньшу.       Юань же не умел ничего.       Он спускался с пика не торопясь. Незачем было торопиться, день ещё не кончился, солнце стояло низко, и свет был тем самым, послеполуденным, мягким, который делает всё немного лучше, чем оно есть на самом деле. Деревья вдоль тропинки отбрасывали длинные тени, воздух был прохладный, чуть влажный. Хорошо пахло, листьями и чем-то душистым, тут полно цветов.       Он шёл и не думал ни о чём особенном. Ни о том, что надо будет велеть принести горячую воду для чая, когда вернётся. Ни о том, что девочка с родинкой у виска играла лучше остальных, хотя он и не разбирался достаточно, чтобы объяснить почему. Ни о том, что халат сегодня был выбран удачно — светло-голубой, с узором по вороту и манжетам, журавли. Тонкая работа, такую не сразу замечаешь, но потом не можешь не смотреть. Ци Цинци, когда увидела его, сказала что-то одобрительное, кроткое. Юань тогда только махнул рукой, но было приятно.       Халат и правда шёл к её пику. Он это почувствовал, когда садился. Как цвет вписался в обстановку, в светлое дерево, в бледно-серый шёлк подушек, в тот рассеянный свет, который всегда стоит в хорошо устроенных павильонах. Цинци сама одевалась просто, но с той безупречностью, за которой стоит либо врождённый вкус, либо очень долгая выучка. Рядом с ней хотелось выглядеть соответственно. Юань это знал и, не признаваясь себе в этом, всегда одевался к ней чуть тщательнее, чем куда-либо ещё.       Тропинка вывела его на широкую дорогу, и он пошёл ещё медленнее. Полы халата чуть колыхались на ходу. Правильная ткань, плотная, но не тяжёлая, держит форму. В своей прошлой жизни он бы и не подумал, что сможет прикоснуться к чему то такому. Он опустил взгляд на рукав, на узор, на нижнее одеяние — все было великолепно.       Цинцю одевался иначе. Юань поймал себя на мысли. В романе Цинцю носил тёмное почти всегда, и это было не траурное, а скорее строгое и намеренное. В открытых ярких цветах или до скрежета белых одеждах у других лордов, он выделялся сильнее всего. Так и выглядел, как самый особенный, самый правильный и лучший, словно заставлял людей смотреть на него. И это работало. Всё работало у него. Каждая деталь была на месте, каждая вещь была выбрана точь под ту ситуацию, которая ему нужна.       Юань однажды надел такую одежду, видел в медном зеркале, как он стоит у окна в утреннем свете, в тёмно-синем почти до черноты халате с серебряной нитью — и думал: это несправедливо. Просто несправедливо, что человек может быть таким.       Он тряхнул головой.       Впереди показались ворота. Юань поправил воротник рефлекторно, ни к чему, и вошёл.​​​​​​​​​​​​​​​​       Сидел в своих покоях. За окном темнело. Он был скверным человеком. Это он знал точно. Читал. Помнил. Шэнь Цинцю из книги был жесток так, как бывают жестоки только те, кто были рождены настоящими злодеями. Но. Каким был Цинцю, Гнусным, да. Сломленным, может быть. Но невероятно, несправедливо талантливым. В музыке, в литературе, в тактике, в бою. Во всём сразу. Юань не обладает ни одним из этих талантов. И силой, которую он прятал за безупречными манерами, как прячут клинок в шёлке. Юань смотрел на свои руки. Обычные руки. Никаких мозолей от струн, они уже успели пропасть. Никаких чернильных пятен от ночных упражнений в каллиграфии, не будет он тратить своё время на это. Никаких следов от многолетних занятий чем бы то ни было. Он мог учиться. Мог стараться. Мог каждый день брать в руки инструмент и разбивать пальцы о струны. Но Цинцю начал в детстве. У него были годы, которых у Юаня не было. У него был склад ума, которого у Юаня не было. У него была эта тёмная, неприятная, восхитительная одержимость — быть лучшим во всём, за что берёшься, которой у Юаня тоже не было. Ему всегда было всё равно. Я буду притворяться всю жизнь, — подумал он. Это была не новая мысль. Но сегодня она заиграла сильнее. И даже если он будет стараться каждый день чтобы попытаться догнать его, пропасть никуда не денется. Она станет только более явной.