Рандэ-ву

      ...Начинается знакомое всем горожанам ужасное представление. Отнюдь, оно не собирает глазеющую толпу или благодарных слушателей. Все внимание будет потом, а пока стоит хорошенько подготовить сцену и избавиться от мелких оплошностей. Хотя один зритель все-таки уже имелся.       По оголенным ногам прошелся холодок вслед за стелющимся туманом. От ночной низкой температуры дождливого города в устье Темзы было абсолютно... никак. Северная Венеция, он же Святой Петербург, привык и к более суровым условиям климата. Поэтому сейчас, стоя почти без одежды с небрежно накинутой шинелью на плечах, он даже не думал возмущаться и занывать о том, как ему холодно, мокро и некомфортно. Очень даже комфортно! Почти как дома, если подумать лучше.       — Отчего грустит, Северная Пальмира? — интересуется Лондон на ломаном русском. У него сильный акцент, однако это придает особенный шарм его речи.       Петербург был так удивлен, когда его брат по несчастью решил выучить несколько русских фраз, а потом и вовсе начал приветствовать его почти неразборчивым для Питера: "Ваше Северное величество". Это было весьма и весьма неожиданно. Сказать, что столица забыл свой родной язык - не сказать ничего. Он просто минуты две пялился на Лондон, продолжая, уже неуверенно, сжимать его кисть в рукопожатии. А англичанин сдержанно, но искренне улыбался.       Вот и сейчас, английская столица смотрит на него, прищурив темные глаза. На его лице усталая улыбка. Вид у него потрепанный, однако все еще весьма презентабельный, как и полагается всем столицам.       — Эта девушка помешала Вам, — заключил Петербург, в своем безразличии глядя на мокрую, свежевскопанную почву под ногами.       — Неужели Вам жаль эту... женщину? — мужчина наиграно удивлено вскинул брови.       — Должно было бы, — замечает город на Неве, проглатывая вторую часть фразы       Владыка туманов никогда не перестанет удивлять молодой град. В какой-то момент своей жизни Питер даже поставил чужой город наравне с родными, в особенности с Москвой. Первопрестольный был его наставником с малых лет. Несомненно, он отлично знал как вести дела государственные, мелочи столичного распорядка жизни, но вот... Тонкостями Петербуржского существа с ним нельзя было поделиться; Нельзя было поплакаться о боли в иссохшем горле, которая накатывала приступами; Нельзя было попросить совета, как лучше прятать свои этакие ""бесоватые черты"... Москва бы не понял, Москва бы не принял и не оценил его откровенностей. Это Пальмира усвоил еще в первые годы своего "правления". Да и к слову...       Разве Москва разбудил бы его в два часа ночи? Вытащил его в одной ночной рубашке и чужом плаще на улицу? Всучил ли он Петербургу в руки грязную лопату? Заставил ли златоглавый, да или кто угодно из ныне живущих, помогать закапывать труп проститутки?       Ох, на это способен лишь многоуважаемый Северной Пальмирой господин Лондон, и никто больше! С ним любые политические темы и манеры можно было отодвинуть на второй план, поговорить о том, о чем говорить не принято. Да и не с кем.       — А Вам нет, друг мой задушевный? — спрашивает Петербург.       — Они портят мне жизнь, — твердо заявляет Лондон, не тратя время на лишние раздумья. — От "грязи"... Голова болит.       Наверное англичанин бы выразился иначе, да решил не употреблять грубые выражения в присутствии Питера. Или его русский словарный запас по-прежнему был весьма скуден.       Русская столица уже был готов снова погрузиться в свои мысли, но визави мягко погладил его по холодной щеке. Его руки пахли свежей землей, кровью и смогом. Молодой град замер, медленно поднимая взгляд на лицо Лондона. Туманный был почти на голову выше. Его зрачки на серой радужке постепенно сузились в изящную полоску с темно-терракотовым оттенком. Мужчина заговорил снова, успокаивая одним своим бархатным голосом:       — Питер, — он не произносил "Р", из-за чего обращение превратилось в краткое "Пит'а". Английская речь звучала не менее красиво: — Не стоит жалеть людей. Уж точно не нам заниматься подобным, — Пальмира чувствует как его собственные зрачки, обрамленные золотистой радужкой, сужаются в ответ, пытаясь гипнотизировать собеседника. Попытка как всегда будет провальной, ведь в конце концов старший город просто уступает ему, поддаётся прикрывая веки. Он всегда будет считать его за ребенка, и это будет справедливо. Лондон намного старше его, даже старше Москвы... Не будет же он воспринимать Петербург всерьез? — Мы так много пережили, разве мы не имеем право хоть немного отдохнуть от... людей? — заговорщицки шепчет Владыка туманов, наклоняясь ниже и мечтательно прикрывает глаза.       — Хотелось бы, — признается Хозяин невских болот, немного потупив взгляд. Ему совсем немного стыдно за эти слова. Чуть-чуть.       — Тогда теперь ты знаешь один способ, — брюнет по-наставнически потрепал его по рыжей макушке.       — Но боюсь такой вольности мне не позволят, — русская страна гневается уже от мокрых луж на полу и влажной почвы на постели. Даже такая мелочь, которая способна порадовать город, наказуема. Империя перешёл на серьёзные угрозы, обещая подписать постановление об осушении болот дальше по берегу Невы. Стоит ли пояснять насколько это было жестоко? Государь обещал стереть кусок его родного дома...       — А ты собрался спрашивать разрешение? — Лондон сейчас походил на этакого искусителя, который глухо посмеивался, подначивая Петербург на что-то греховное. Впрочем, именно этим он и занимался, при том ничуть не сомневаясь в своих советах. А у рыжеволосого уже голова кругом шла. То ли от продолжающего сгущаться плотного тумана, то ли от внезапно павшей на плечи недельной усталости.       — Питер, — зовет его Лондон, немного потянув за подбородок вверх.       — Мм? — ненадолго выныривая из омута нахлынувшей сонливости, отзывается молодой город.       — "Нет тела - нет дела"*, — напомнил Туманный. Он часто говорил эти слова раньше, однако сейчас они приобрели новый смысл. Более мрачный оттенок. Возможно поблекший синий, как лента сковывающая воротник английской столицы; Или алый, как пятна у него на рукавах. В любом случае, серый мир русской столицы наконец-то снова окрасился в какие-то цвета. — Значит надо уметь прятать.       Петербург выдавил из себя привычную улыбку, такую от которой под вечер болят скулы и сводит до немоты; на которую ведутся люди, сразу забывая о своем упрямстве и чести; которую хочет видеть его государь; которую он натягивает каждый божий, и не божий, день.       — Джек, — наконец выдает рыжеволосый и отстраняется, деловито разворачиваясь на каблуках, оставляя англичанина стоять в замешательстве.       — Что?       — Они сейчас зовут Вас... Уильям? Я хочу звать Вас "Джеком", Джек! — развел руками Петербург, будто объяснял, что два плюс два есть четыре. Постепенно его улыбка стала шире, какой-то "по-кошачьи" хитрой.       Лондон же пытался понять смысл еще несколько секунд. Всего лишь очередной каприз его "младшего брата", которому он будет потакать. Мужчина хмыкнул, выгибая бровь:       — Почему именно "Джек"? — интересуется он, расправляя плечи и поправляя резкими движениями запачканные рукава и воротник.       — Я так решил, — Петербург щурится, сверкая глазами в полумраке. Живой блеск, снова вернулся на золотую радужку, окантовывая ее светлым контуром. Значит представление было устроено не зря, ведь зритель остался доволен и вдохновлен на новые свершения.       — И не поспоришь, — снисходительно кивает англичанин своему другу.       Туман потихоньку начинает развеиваться, являя взору, до сего момента казавшийся таким далеким, город. Он вырисовывается темными силуэтами со скрипучими оконными рамами. Все звуки приглушенные, вроде бы происходящие где-то не здесь. Но среди них гулким эхом раздается цоканье каблуков по мокрой мостовой под аккомпанемент стучащего дождика.       Петербург обернулся через плечо, оценивающе выгибая бровь на появившуюся фигуру: Немного пошатывающаяся девуш- женщина с распущенными, мокрыми от мороси, волосами. Явно буквально пару минут назад она еще была занята "работой". Взгляд ее был явно не трезвым, однако точно был направлен на Лондон.       Петербург поморщился, теперь в точности разделяя неприязнь старшего города к девушкам легкого поведения. Пусть он и привык видеть во всем свою красоту, свою искру. Здесь представал лишь реквием чьему-то будущему и чьим-то надеждам. Отвратительно.       — О-ох~ — тепло, с небольшой хрипотцой в голосе, тянет английская столица. Он смело делает несколько шагов к ней на встречу, даже раскрывая свои вялые объятья для нее. — Уайтчепел, дорогая, не ожидал, что ты решишь нас проведать.       Уайтчепел*, одна из его доче- районов, продолжает следить за каждым его движением. Но когда внезапно обнаруживает свою столицу перед собой - отшатывается, опираясь оголенным плечом на каменную стену. Едва цепляется за нее тонкими пальцами, чтобы не упасть. Уайт начала сипло бормотать, а Лондон терпеливо наклонился поближе, чтобы расслышать ее. Его не волновал ни внешний вид женщины, ни ее поведение, реакция на него:       — Скотленд-Ярд,.. — наконец понимают столицы. — Скотленд-Ярд начал дело, — сообщает Уайтчепел, тушуется стоит Туманному владыке улыбнуться шире.       — А вот и еще один способ, Питер, — проговаривает заботливым тоном Джек.       — Водить за нос собственных стражей порядка? — удивленно смотрит на него Петербург. Этот господин не перестанет его удивлять, никогда в этой жизни, а жизнь у них долгая, почти вечная.       Лондон кивает и, озираясь по сторонам, протягивает руку Хозяину болот. Ответ не заставляет себя ждать, и уже через мгновение английская столица тянет своего гостя к давно изученным переулкам. Пора вернуться и просто выпить чай, сидя у раскрытого окна до самого рассвета, продолжая созерцать красоту Темзы, которую украшает дождь. Петербург такой расклад весьма и весьма устраивает. Уже и не важно, что бедняжка Уайтчепел обессилено сползает по стене, что она изо всех сил закрывает рот рукой и пытается не кричать.       — Как Ваша матушка поживает? — подает голос Лондон, увлекая город в новую беседу. Будто бы и не было ничего, что было еще десять минут назад.       — Она в добром здравии и весьма благосклонна, — а Питер улыбается ему. — Пока не выходила из берегов...