Рандэ-ву

      ...Люди предпочитают скрыться в домах, подальше от непогоды. Лишь неудачливые встретятся лицом к лицу с гневом темнеющего неба. Такая встреча может вылететь им в копеечку, с окончанием собственной жизни, в качестве оплаты.       Кроме одного. Да и его человеком не назовешь.       Петербург неспеша шёл под проливным ливнем, нарезая круги по внутреннему двору. Он долго озирался по сторонам, постепенно в голове продумывая план, как бы незаметно ушмыгнуть из дворца. Впрочем, у него есть свои проверенные пути, которые Империя пока не смог отрезать. Или просто давал поблажку.       Осень. Прекрасное время года, по мнению столицы. Буйство непогоды достигает своего пика: солнца становится все меньше, но ещё не прошибает ледяным холодом до костей. Питер любил такую погоду. Даже если ветер будет путать его мокрые волосы прямо в лицо, одежда будет непроизвольно распахиваться и покроется тёмными разводами.       Именно это и происходит стоит завернуть к набережной. Холодный порыв вызвал мурашки, отчего даже волосы на затылке встали дыбом. Петербург прищурился и застенчиво улыбнулся, прикусив губу. Он подошел к гранитовым перилам, медленно огладив их ладонями в перчатках. Осторожно, словно "приветствуя" некое сокровище.       — Добрый вечер, матушка, — спокойно произносит город, склоняя немного голову в знак уважения. Река продолжает громко бурлить под натиском ливня, бьются волнами о гранит. — Что Вы? Вы прекрасны, как и всегда, — столица не заботится о том, что его голос громкий, что его может услышать кто-то; о том, что он разговаривает с Невой; о том, что его могут принять за сумасшедшего. Все равно никого из людей нет рядом, да и ему все равно.       Пальмира поворачивает голову, идет вдоль набережной, продолжая гладить одной рукой перила, будто они какой-то диковинный ласковый зверь. Пару шагов и уже наклоняется через перила Прачечного моста. Тот как всегда красив своей грубостью и монументальностью:       — Сестра, — приветствует город речку. Фонтанка подобно их матери, бурлит быстрым темпом, то и дело грозясь достать до немыслимых отметок. — И чем же ты так недовольна? — выгнул бровь Петербург. Вода с громким плеском, который был различим даже в шуме бури, ударилась об опору моста. Столица нахмурился. — Кто посмел тебя так обидеть?       Фонтанка умерила свое недовольство, теперь мерно цепляясь волнами то за одну стенку, то за другую стенку набережной. Питер шумно вздохнул, качая головой. "Подумать только! Люди потеряли страх окончательно, сбрасывая свой мерзкий мусор в воды его родственниц," — город поднял взгляд с течения на небо, потом обвел взглядом прекрасные каменные строения, пока его зрачки медленно начинали сужаться. — "Непростительно. А если бы их. подобно мусору, скинуть в объятья его сестер?"       — ---! — он слышит неразборчивый оклик, который выводит его из раздумий.       — "Вот и нянька моя, матушка," — думается Пальмире, а Нева волной ударяет об опору Прачечного. Смеется над ним, как над маленьким неразумным дитя. Впрочем для своей матери, он таким всегда и будет.       Империя стоит поодаль, а серые глаза метают молнии не хуже разгневанных небес. Он что-то говорит, укрываясь в мантию, тщетно стараясь не намокнуть. Но уже тщетно, но уже до нитки. Государь ведь не сын вод в конце концов, она к нему липнет в попытке наслать холод до стука зубов. Петербург его не слышит, но заранее кланяется, спешно добираясь до РИ.       — Что же Вы, батюшка, гуляете в такую погоду? — улыбается столица, спешно стягивая с себя шинель и накидывая на плечи страны. — Простудитесь же, — заботливо почти воркует город. Государь же хмурит брови, гипнотизирует его, вроде и не мигая вовсе. Питер вздыхает, улыбаясь как учили. Как надо. — Идемте домой.       — А кто тебя, непутевого, кроме меня найдет? — почти шипит темноволосый мужчина. Мотает головой, смахивая мокрые пряди со лба, а сам все косится в сторону Невы.       — И то верно, — улыбается город, прекрасно понимая весь смысл этих слов, известный только им троим, (и, возможно, господину Лондону). Он легко разворачивает свою страну за плечи и поскорее уводит с улицы. Склоняет молчаливо голову на мгновение, прощаясь с дорогой родственницей.       В черепной коробке же теперь только две мысли: Как не допустить болезни его страны, и как он ненавидит людей. Всей душой ненавидит, каждое мгновение. Но РИ ненавидеть не может, хотя тот вроде и источник всех его бед; Убеждает себя в ответной ненависти к Москве, однако вновь и вновь сдается, не находя даже в своих раздумьях сил на однозначное: "ненавижу". А другие города?... Архангельск? Великий Новгород? Тверь? Да все они... и не люди вовсе.       Отчего-то этот вывод оказался для Питера настолько неожиданным, что она даже остановился, вызывая новую волну негодования у страны. Тот окликнул его, и неожиданно наступившая пелена пропала. Петербург растеряно захлопал глазами, как то криво улыбаясь:       — Прекрасная сегодня погода, — выдает он.       — Идем, — голос страны отрезвляет получше любой пощечины. Снова кивает, спешно ровняясь с государем.       Взгляд Петербурга зацепился за топор, по свойственной людям беспечности забытый дворником на лестнице. Замечательное рубящее орудие. Полотно и лезвие, кажется, недавно заточили, и они призывно блестели. Древко было пусть и старым, но весьма чистым. Похвальное отношение к инструменту.       Но сейчас не было времени на любование. Нужно было позаботиться о его стране, который порой был столько же безрассуден, как его и столица. Петербург ухмыльнулся своим мыслям, теперь окончательно зацикливаясь на благополучии государя.