Любить луну

Неестественные белые волосы напоминают свежевыпавший снег. Развеваясь под несильным ветром из приоткрытого окна, они спадают челкой на спокойное лицо, прикрывая задумчивые глаза. Высотки вдали блестят ночными огнями, и жадный взгляд хватается за них, с интересом разглядывает, словно пытаясь найти в них нечто особенное. Красивый, как и всегда, он сидит вполне расслабленно, раскинувшись на небольшом кухонном диване, но глаза мечутся, как на охоте, выискивая маленькие ночные блики. Как будто он считает, в скольких окнах высоток зажегся свет. Как будто хочет подловить момент, предугадать, какое окно станет следующим. И этот искренне заинтересованный взгляд не сравнить ни с чем. Чонгук слегка прищуривается, с нежностью оглядывая его со стороны. Нарезая бананы и яблоки последние десять минут для сладкого салата, он не смеет отвлекаться и наслаждается тишиной после тяжелого рабочего дня. Сокджин всегда довольно тихий, когда они вместе. Привычно сидит, наблюдая за действиями Чонгука, или задумчиво разглядывает территорию жилого комплекса через окно, словно хочет прогуляться, но на самом деле не выйдет. Чонгук немного хмурится. Распечатывая пакеты с клубничным йогуртом, он задумывается о том, сколько раз за прошедшую неделю Сокджин был на улице. Вероятно, раза четыре, если не меньше. Чонгук снова тайком оборачивается, чтобы взглянуть на него, отлично зная, что хён не замечает все эти взгляды в такие моменты, потому что всегда сосредоточен на своих мыслях. Неизведанных и далёких, как эти вспышки света, которые никто не способен понять. Даже Чонгук, который живет с ним последние пять лет. — Я почти закончил, — негромко говорит Чонгук, размешивая йогурт в большой стеклянной миске. Сокджин отвлекается и переводит взгляд на его широкую спину, скрытую большой черной футболкой. — Занимался чем-нибудь интересным сегодня? Чонгук все еще надеется, что сегодня он выходил, однако охранник сказал бы сразу, когда увидел мерседес на парковке. Он всегда следит за безопасностью Сокджина. Чонгук платит достаточно, чтобы тот не сводил с него взгляд. — Я рисовал бабочек, — негромко отвечает Сокджин. Чонгук слегка напрягается, но не подает виду, продолжая нарезать яблоки. Негромкий стук ножа приглушает мрачные мысли, однако ничто не способно остановить их в моменты, когда Сокджин начинает говорить о бабочках. Чонгук любит его рисунки, на самом деле, как и все остальное, что хён может делать. Но причина в том, что прежний Сокджин никогда не любил бабочек. Немного оглядываясь, Чонгук вновь мягко улыбается ему, словно внушает себе, что это ничего не значит. Какая разница, что заставляет его раскрывать альбом, пялиться в это чертово окно темным вечером или перебирать пальцами нитки на рубашке, выдергивая их. Чонгук не может жаловаться на эти мелочи. Чонгук просто не позволяет себе, запирая эгоистичное недовольство его поведением в дальний ящик, однако одна мысль продолжает роиться в его голове еще какое-то время, пока не становится слишком раздражающей. Мысль, что прежний Сокджин действительно никогда не делал всех этих вещей. Наклоняясь над стеклянной тарелкой, Сокджин медленно ест, а Чонгук нежно наблюдает за ним и не может никак насмотреться. Неспешно перебирая фрукты, Сокджин облизывает полные губы, прикрывает глаза, явно наслаждаясь десертом. Спокойный вид старшего заставляет и Чонгука расслабиться. Ненадолго забыть о работе и новых чертежах, которые занимали все его мысли до самого вечера. Сокджин всегда умел успокаивать, даже когда ничего для этого не делал. И сейчас он словно молча делится своим состоянием. Сокджин вновь смотрит в большое окно, разглядывая засыпающий город, как догадывается Чонгук, наводящий порядок на кухне. Собираясь отправиться в комнату и немного понежиться с хёном на кровати, разглядывая его рисунки, пока не заснет, он слегка улыбается, прежде чем слышит: — Красивая сегодня луна, правда? Чонгук замирает. Дыхание предательски срывается, и он может чувствовать, как сжимается сердце. Чонгук оборачивается чудовищно медленно, как в кино, прежде чем замечает ответный взгляд. Сокджин принимает мечтательный вид, задумчиво перебирая пальцами, и смотрит прямо на него широко распахнутыми глазами, однако взгляд кажется размытым, не замечая Чонгука, потому что сейчас он мысленно находится за четыреста тысяч километров от этой комнаты. И ничем не вернуть его назад. — Невероятно, да? — негромко протягивает Сокджин, рассказывая, что поверхность Луны похожа на рассыпчатый пепел. Он слегка улыбается, как улыбаются только люди, которые не понимают, где находятся. Чонгук почти не дышит и не двигается, тщетно пытаясь не верить, что все это вновь повторяется. — Я как будто стоял в твоей пепельнице. В следующий раз ты полетишь со мной, Чонгук. Тысячи рассказов, сотни вариаций произошедшего. Каждый раз он добавляет новые детали, приукрашивает или изменяет последовательность. И каждый раз это остается его личной галлюцинацией. Вместо ответа Чонгук лишь поджимает губы, когда его внезапно накрывает невероятный холод. Каждый раз, когда хён рассказывает о чертовой луне, он мечтает, чтобы это оказалось очередным дурным сном. И что нужно всего лишь сосредоточиться, чтобы вытащить себя из кошмара, выбраться на поверхность реальности, как из ледяного озера, сделать глубокий вдох полной грудью и осознать, что это все было иллюзией. Заметить рядом прежнего Сокджина, который усмехнется и скажет, что это просто шутка. Однако эти чертовы разговоры никогда не были шуткой. — Да, — слышит Чонгук собственный голос, предчувствуя хаос накатывающих мыслей, кричащих в голове не поддерживать разговор, потому что это всегда бессмысленно. Чонгук выдавливает жалкое подобие улыбки и осторожно подходит ближе. Сокджин смотрит немного вниз, часто избегая прямого взгляда. Спокойное лицо не выражает ни единой эмоции: безупречное и красивое, но почти каменное, словно высечено из гранита. Застывшего лунного грунта. Нежная кожа его век скрывает темные глаза, когда Сокджин прикрывает их, чувствуя приятное касание чужой ладони. Чонгук поглаживает его волосы, белые, как будто выцветшие на солнце. И прекрасно знает, что даже если Сокджин реагирует на прикосновение, это не значит, что сейчас он находится здесь, рядом с ним. Сокджин дальше самой далёкой звезды. Как всегда. — Идем, пора отдыхать, — негромко говорит Чонгук, осторожно обхватывая хёна за талию, чтобы заставить подняться. Не сопротивляясь, ведомый его рукой, Сокджин неспешно проходит коридор, но ничего больше не говорит и не спрашивает, даже когда Чонгук помогает ему переодеться в мягкие пижамные вещи. Полумрак большой комнаты заставляет серые стены выглядеть почти черными, и они чернеют окончательно, когда Чонгук задергивает шторы. Лунный свет продолжает царапать окна снаружи, словно пытаясь дотянуться до хёна вновь, заворожить его, похитить насовсем. Чонгук искренне ненавидит чертову луну, которая забрала у него Сокджина. — Я люблю тебя, хён, — шепчет Чонгук, обнимая хёна на кровати и прижимая к себе еще ближе, пока не начинает чувствовать его тепло каждой клеточкой тела. Четыреста тысяч километров — слишком много, чтобы услышать. Сокджин не отвечает, потому что не слышит. И ведь Сокджин никогда не был на Луне.

***

Определенно, это была холодная зима, когда они впервые встретились. Большие снежные хлопья закручивались в воздухе сильным вихрем, осыпая его плечи, когда Чонгук двигался по широкой пустынной улице, прежде чем свернул к ближайшей высотке. Чужие окна сияли рождественскими огнями, гирляндами, мерцающими самыми яркими цветами для этой ночи. Чонгуку тоже хотелось побыть немного ярким, взрослым наконец, впервые за пятнадцать лет избавившись от назойливых родителей на Рождество, чтобы встретиться с друзьями. И выпить. По какой-то причине Чонгук был уверен, что именно алкоголь позволит ему почувствовать себя взрослым. Однако на самом деле взрослым был не он. Великолепный парень с широкими плечами был единственным взрослым среди них. Вытаскивая алкоголь из низкого холодильника, он радовал подростков вроде Чонгука настоящим праздником, который им всем не могли позволить родители. Все стремительно пьянели, развлекались, слушая его бесконечные глупые истории, связанные с его активной половой жизнью, переездом в собственную квартиру и чем угодно еще, что Чонгук впитывал, жадно наблюдая за этим красивым, неординарным парнем, который не был похож на других. Несмотря на возраст, он относился к младшим на равных. Несмотря на количество выпитого, он оставался невероятно трезвым и здравомыслящим. Чонгук следил за ним всю ночь, и ему никак не удавалось понять, какого черта он настолько необычный в своих движениях, мягких и плавных жестах, какого черта его темные глаза настолько красиво сверкают, отражая блики рождественских огней. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как бешено пульсирует что-то внутри. Как будто каждый взгляд разряжал в нем электричество, гонял по венам в мозги и обратно, заставляя мелко и противно вздрагивать всякий раз, когда встречался с этими невероятными черными глазами. Чонгук не видел его следующие полгода, прежде чем перевелся в его колледж. И в первый же день узнал его, потому что прошедшее Рождество запомнилось ему только этим человеком. Несмотря на то, что в квартире их было больше десяти. «Сокджин». Всякий раз выхватывая взглядом его силуэт в коридоре, Чонгук испытывал невероятное количество жадности. К людям, которые общаются с ним каждый день, которые являются частью его жизни, могут чувствовать на себе его взгляды и смотреть в ответ, наслаждаться его компанией. Чонгук смертельно хотел быть одним из них, однако в то время Сокджин казался ему далёким, как маленькая сверкающая точка на ночном небосводе, до которой никогда не дотянуться. Потому что на самом деле Чонгук, которому едва исполнилось шестнадцать, был все еще чертовски стеснительным, чтобы подойти и начать разговор. Особенно с человеком, который выглядел настолько великолепно, что хотелось распахнуть глаза пошире и просто смотреть на него, пока взгляд не затуманится. Он был нереальным. Слишком прекрасным для Чонгука, как тот считал еще долгое время. Сокджин сверкал своей наилучшей улыбкой, напарываясь на Чонгука чаще и чаще, прежде чем решил представиться лично. Даже сейчас Чонгук прекрасно помнит этот момент, словно это было вчера. Как сильно дрожали пальцы, что их приходилось сжимать в кулаки; как сильно билось сердце и шумело в голове, как не хватало дыхания, словно это был чертов приступ астмы. Сокджин усмехнулся, замечая все детали до единой, но не испугался такой реакции, потому что и сам помнил этого паренька с вечеринки. Чонгука, который почти ни с кем не разговаривал и вечно опускал взгляд, стесняясь чужого внимания. И вместо осуждения или насмешек Сокджин предложил дружить, причем в этом не было ничего снисходительного. Чонгук был как никогда счастлив, ведь даже не подозревал, что Сокджин захочет всерьез узнать его как человека. И что он сам позволит узнать себя. Разговаривать с ним всегда было легко. На самом деле, любой человек, который когда-либо знал Сокджина, мог уверенно сказать, что он был чертовски открытым для людей. Никогда не осуждая никого ни за внешность, ни за особенности, которые иногда бывали довольно странными, он неосознанно притягивал людей, как магнит, заставляя их искать его повсюду. Чонгука — сильнее всех. Наслаждаясь его компанией позднее, прогуливаясь холодными вечерами по паркам и выслушивая очередные веселые истории, разбавленные его привычным «это была не моя идея», Чонгук не замечал, как задерживает дыхание, боясь что-нибудь пропустить. Сокджин всегда был таким. Заставлял заслушиваться, концентрировать на себе внимание, невольно подмечать его любимые жесты или словосочетания, незаметные наклоны головы на один бок или поджатия полных губ, когда он размышлял. Чонгук впитывал все детали, едва не записывал, потому что из всех этих кусочков складывался Сокджин, человек, который был невероятен для него, потому что раньше тот не встречал никого похожего. В какой-то момент он начал вляпываться во все эти истории вместе с ним, став настоящей частью его жизни. Сокджин любил вечеринки и вечно тащил Чонгука на них, представляя его как лучшего друга перед разными компаниями людей, будь то металлисты или любители холодного светлого пива, которые собирались в баре «Awake» каждое воскресенье. Сокджин поддерживал разговоры о чем угодно на свете, имел необычные точки зрения на вещи, которые казались Чонгуку простыми или даже скучными из-за своей обыденности. Сокджин пьяным танцевал на столе, раззадоривал людей заказать еще по одной, включить караоке или поиграть в покер при условии, что играть он не умел. Сокджин всегда улыбался или криво подмигивал, прищуривал глаза немного хитро, курил толстые сигареты с ментоловым привкусом и клацал зубами, когда злился из-за опозданий Чонгука. Незадолго после того, как Чонгуку исполнилось восемнадцать, они наконец переспали. К тому времени он последние полгода чертовски раздражался из-за сексуальных партнеров Сокджина, которых тот менял со скоростью взлетевшей ракеты. Горячая ревность раздирала на части, ломала шею Чонгука и отбрасывала голову прочь всякий раз, когда хён красовался свежими засосами на длинной, безобразно красивой шее. Чонгук смертельно хотел сделать его своим, и начал стараться гораздо больше, пытаясь привлечь внимание Сокджина, прежде чем наконец позвал на свидание. Смешно вспоминать, что тот день закончился дракой, когда они нарвались на стаю скинхэдов, разгуливающих по ночной площади с этими надменными взглядами, которые швыряли на всех, кто носил серьги. И ведь Сокджин всегда выделялся неординарным внешним видом, имея несколько проколов в каждом ухе, и только на этом было завязано около десятка его историй. Сокджин был не только великолепным, но и делал лучше Чонгука, заставляя равняться на себя, принимать решения, отбрасывать сомнения прочь, закапывать страхи. Под его влиянием он стал гораздо увереннее: прекратил отводить взгляд при разговоре и нервно прикусывать губы, тихо разговаривать или соглашаться с вещами, которые на самом деле его раздражали. Сокджин вдохновлял его становиться лучше и раскрываться, как вдохновлял и многих других людей вокруг себя, потому что именно таким человеком он был. И не просто человеком. Лично для Чонгука он был всем. Всем остается и сейчас. Через десять лет после их первой встречи. Чувства Чонгука ни капли не изменились. Вернее, стали даже более осознанными, чем когда он влюбился, как наивный глупый ребенок, каким и был. Изменилось нечто другое — сам Сокджин. Внезапный автомобильный сигнал позади заставляет вздрогнуть. Чонгук резко выдыхает, швыряя взгляд в зеркало заднего вида, и сильнее нажимает на педаль газа. Загоревшийся зеленым светофор осуждающе смотрит на него с высоты, словно не одобряет такой задумчивости на дороге. Иногда Чонгук действительно может провалиться в воспоминания с головой. Бесконечные картинки из прошлого, которые теперь кажутся слишком непривычными, странными. Как вырванные из чужой жизни. Из параллельной вселенной, в которой Сокджин остается именно таким, каким был, когда Чонгук впервые его встретил. Чертовски открытым, взбалмошным, немного диким, слишком самоуверенным и веселым. Каким-то совершенно другим Сокджином, которым здесь больше никогда не станет. Чонгук сильнее давит на газ, медленно выкручивая руль на повороте, прежде чем бросить мимолетный взгляд на электронные часы. Горящие красные цифры оповещают о начале десятого вечера. Сегодня он сильно задержался на работе. Внутри разрастается неприятное чувство, заставляющее покрепче вцепиться в руль. Достаточно поздно, чтобы Сокджин начал нервничать в одиночестве. Чонгук всегда возвращается домой на закате, прекрасно зная, как сильно хён не любит одиночество в их огромной квартире. Он становится еще более подавленным, чем обычно, и это режет младшего не слабее острейшего ножа. Чонгук ненавидит моменты, когда возвращается и видит его печальное лицо, иногда даже испуганное, словно Сокджин всерьез думает, что однажды Чонгук не вернется домой. Решит, что хватит с него терпеть то, во что превратился его парень за последние четыре года, и просто оставит его. Чонгук мрачно хмыкает, сбавляя скорость на следующем перекрестке. Двигатель негромко рычит, ожидая следующего рывка на зеленый. Сокджин ошибается, если действительно так думает. Вновь надавливая на газ, Чонгук швыряет еще один взгляд на электронные часы. Сокджин не должен нервничать. Не после того, как снова начал рассказывать о проклятой луне.

***

Высокий статный мужчина приветствует подъехавший мерседес несильным кивком головы. Нашивка частной охранной организации «SNN» слегка блестит на его униформе при свете автомобильных фар. Наблюдая за безопасностью Сокджина несколько дней в неделю, он отвечает за него головой, получая действительно большие деньги за выполнение своих обязанностей. Чонгук мрачно отводит взгляд, выключив двигатель. Были случаи, когда этот мужчина не позволил Сокджину выйти на проезжую часть и попасть под машины, не осознавая, для чего люди используют светофоры на перекрестках. Чонгук действительно очень ценит его. Чонгук подхватывает коробки с пиццей и портфель с пассажирского сиденья, прежде чем выйти на улицу. Сияющая луна над головой кажется непривычно большой, но он силой заставляет себя смотреть только прямо, проходя мимо мужчины. И ни за что не поднять взгляд. — Извини, меня немного задержали, — выдыхает Чонгук, встречая понимающий спокойный взгляд. — Сокджин не выходил сегодня? — Нет, господин, он был дома. Несильно кивая, Чонгук против воли вспоминает, как давно нанял его для этой работы. Примерно два года назад, кажется, когда они переехали в этот район из центра города. Вечный уличный шум и громкие вопли слишком пугали Сокджина несмотря на то, что раньше он сам был источником таких вещей. Спокойный жилой комплекс в округе Чоннангу стал идеальным вариантом, чтобы наладить его психологическое состояние, но вместе с тем еще сильнее отдалить их от жизни, которую они разделяли раньше. Прежней жизни Сокджина, которая закончилась в один день. Чонгук прощается с мужчиной и разблокирует двери подъезда ключ-картой. Идеальная чистота внутри немного расслабляет, потому что жить здесь действительно гораздо лучше. Чонгук быстро поднимается по лестнице на четвертый этаж, придерживая коробки с пиццей, и вновь вытаскивает карту из кармана, чтобы открыть бронированную дверь. — Я дома, детка, — оповещает Чонгук, аккуратно складывая коробки на небольшой столик возле вешалки. Пульс привычно учащается, потому что он довольно редко задерживается и каждый раз не знает, что может обнаружить по возвращении домой. Иногда его посещают самые нелепые мысли. — Не спишь еще? Сокджин бесшумно выходит из спальни в любимой очаровательной пижаме с альпаками, зажимая возле груди альбом для рисования. Чонгук обводит его нежным взглядом и притягивает к себе, чтобы обнять, оставляя легкий поцелуй на щеке хёна. Сокджин привычно склоняет голову, прячет лицо в его ключицах и делает негромкий вдох. Он редко обнимает в ответ, просто прижимается, позволяя Чонгуку обхватить его ладонями. И даже этого более чем достаточно для младшего. Достаточно, что он не дрожит, словно в комнате минус пятьдесят градусов, достаточно, что не кричит, не разрывается от невыносимой головной боли. Чонгук закрывает глаза и просто стоит несколько мгновений, наслаждаясь любимым родным запахом. Сейчас Сокджин в порядке. Насколько это возможно в его случае. — Извини, я должен был приехать раньше. — Чонгук имеет привычку всегда извиняться, как только начинает чувствовать вину. — Ты снова рисовал сегодня? Сокджин медленно раскрывает альбом и показывает рисунок нескольких бабочек, которые взметают ввысь, переплетаясь между собой. Резковатые черные линии показывают размах маленьких крыльев, но здесь нет ничего детального. Вероятно, любой другой человек не поймет, что это бабочки, потому что Сокджин всегда рисует рваные образы, похожие на надрывные изгибающиеся полосы. Это всего лишь идея, желание изобразить нечто красивое, но совершенно точно не искусство. Однако Чонгук все равно нежно улыбается, как делает всегда, потому что бесконечно любит все, что делает Сокджин, даже если окружающие люди назвали бы это напрасным и глупым занятием. Даже если прежний Сокджин тоже сказал бы так. — Отличный рисунок, детка, — ласково обещает Чонгук, приглаживая белоснежные волосы хёна, которые немного сбились набок. Нет смысла вспоминать прошлое, которое теперь чертовски далеко. — Я принес пиццу, не хочешь немного поесть? Только сначала я должен переодеться. Дождавшись легкой ответной улыбки, он прослеживает за тем, как Сокджин подхватывает коробки и выходит в длинный коридор. Чонгук наспех стягивает галстук и вешает на плечики, предназначенные для рабочей одежды. Черный пиджак и белая рубашка отправляются следом. Чонгук любит аккуратность и порядок, бережно расправляя складки на ткани, прежде чем повесить ее в шкаф и достать спортивные штаны. Взгляд сам собой цепляется за светлые вещи, висящие на стороне Сокджина: одинаковые серые и белые футболки смешиваются с джинсами и брюками невзрачных или темных цветов. Ни одной привычной майки с черепом и надписью «bring me the horizon» или «suicide silence», которые прежний Сокджин обожал всей душой, носил целыми неделями и едва снимал на ночь. Чонгук хмыкает, вспоминая, что всегда был спокойнее и слушал разве что «asking alexandria», которые десять лет назад были действительно хороши. Однако влияние старшего само собой подталкивало на эксперименты, заставляя в безумии трясти головой, как и он всякий раз, когда включал музыкальную систему, выкручивая громкость до полного маразма. Казалось, это было его особенностью, как и остальные странные вещи, которые он делал: красил волосы в бешеный розовый цвет, притворялся студентом из Гонконга без знаний корейского или брал напрокат огромный хаммер, пытаясь проехать на нем самые узкие улицы города просто для того, чтобы доказать себе, какой он отличный водитель. «Ненавижу серый, это настолько скучно», — всегда говорил Сокджин. Чонгук медленно моргает, не осознавая, что последние минуты прикасается к его вещам: любовно и осторожно, как если бы малейшее резкое движение осталось на ткани и смогло бы обидеть хёна позднее. Воспоминания кишат внутри головы тягучими мыслями, забытыми образами, но постепенно рассеиваются, как утренний туман над низкой крышей. Чонгук опускает руки, пытаясь понять, как давно Сокджин водил машину на самом деле, которую всегда считал неотъемлемой частью своей жизни. Четыре года назад, очевидно, и ни разу после трагедии. Чонгук поднимает взгляд выше и замечает засушенных бабочек за стеклом. Около двенадцати штук смотрят на него в ответ, слегка мерцая в полутьме из-за работающей блеклой гирлянды. Сокджин начал коллекционировать бабочек почти год назад, и в какой-то момент это стало одной из немногих вещей, которые продолжали его радовать. Привычные черные глаза сверкали, как живые, как прежние глаза Сокджина, когда он разглядывал их, сидя на коленях посреди комнаты. Каждый раз это было настолько красиво, что Чонгук тратил огромное количество денег, заказывая самые редкие и необычные виды в попытке сохранить это настроение хёна, сохранить этот живой блеск в его глазах, не позволить потухнуть. Чонгук не жалеет и сейчас, даже если всегда считал мертвых бабочек довольно жуткими. Сокджину нравится, значит, они продолжат находиться здесь в любом случае. Полутьма большого зала освещается небольшим сиянием из навесной плазмы, на которой виднеется заставка для вечернего кино. Чонгук всовывает в пальцы старшего теплый чай и присаживается рядом, включая телевизор и подхватывая кусочки пиццы, разложенные в коробке. Сокджин всегда любил ужасы, триллеры или нечто мистическое, а сейчас они смотрят разве что легкие мелодрамы. Иначе хён начинает нервничать. Врачи предупреждали, что сильные потрясения очень опасны для него. Чонгук слегка поворачивает голову, тайно поглядывая на него, когда начинается какая-то глупая неловкая сцена. Сокджин смотрит внимательно, не отрываясь, но немного сонно, как всегда. Иногда он может отвести взгляд или даже закрыть глаза, продолжая сидеть так до наступления титров, но не позволяет выключать телевизор. Как будто посмотреть кино значит послушать его. Сокджин засыпает на коленях Чонгука примерно в половине двенадцатого. Аккуратно подхватив его на руки, младший несет хёна в спальню и укладывает, взбивая пышные подушки. Огромное полнолуние заглядывает в окно с любопытством, присущим только детям, но Чонгук плотно задергивает шторы, надеясь, что лунный свет не заставит Сокджина подняться ночью. Иногда это очень плохо заканчивается. Негромко выдохнув, Чонгук всеми силами старается не шуметь, осторожно забираясь на кровать рядом с хёном. Несколько долгих минут он поглаживает его волосы кончиками пальцев, затем нависает над ним и мягко целует в висок. Чонгук очень любит Сокджина несмотря ни на что.

***

Зациклиться на работе оказывается наилучшим решением из всех, чтобы раз за разом не возвращаться к воспоминаниям о том, что состояние хёна вновь начало ухудшаться. Чонгук зарывается в документы с головой, оставив машину на парковке ранним утром, когда офис едва открылся, и забыл даже выпить привычный утренний кофе. Любая секунда рискует превратиться в мучения, как всегда, потому он просто не отвлекается, просматривая документы заказчиков настолько внимательно и серьезно, словно жизни всех людей зависят от его концентрации. И в какой-то момент это становится почти правдой. Чонгук напряженно разглядывает чертежи бизнес-центра в квартале Мёндон, который должен начать строительство в ближайшие месяцы. Времени становится все меньше, но весь отдел продолжает тяжело работать, особенно если на календаре четверг, который всегда предвещает увеличенный объем работы. Неделя приближается к концу. Их отдел должен выполнять недельный план как следует, но при этом учитывать все мелочи, даже если это чудовищно маленькие вещи. Чонгук наклоняется над чертежами еще ниже, сканируя на предмет ошибок. Конструкция должна быть достаточно прочной за счет качественных материалов, которые он лично проверял несколько раз. Внутренний дизайн выполнен в деловом стиле, исключая любые неуместные детали или слишком навороченные цвета. Однако сейчас Чонгук зациклен не на образцах цветов или моделях лифтов, а на расположении нескольких эвакуационных лестниц. Выход к ним всегда должен быть доступен. Всегда. — Чимин, подойди ко мне, — просит Чонгук, не оборачиваясь, и через долю секунды слышится копошение, когда помощник вскакивает из-за стола. — Придется отказаться от дальнего помещения и расширить вот это пространство. Слишком небезопасно. На этой стадии мы все еще можем вносить правки, верно? — Простите, босс? — осторожно переспрашивает Чимин. — Отказаться от помещения? Чонгук наконец оборачивается, слыша неуверенность в его голосе: — Какие возражения? — Заказчик четко обозначил количество помещений на этом этаже, — объясняет Чимин, однако голос становится все тише, словно он и сам понимает, что теперь правки неизбежны. — Компания останется недовольна, если… — Регламент размещения эвакуационных лестниц для всех один, его придумал не я, — отвечает Чонгук. — В экстренной ситуации люди должны как можно быстрее проследовать к аварийным выходам. Нельзя рисковать чужими жизнями, просто чтобы сохранить лицо перед заказчиком. Позвони в компанию и пригласи их для обсуждения этого вопроса. Нет, лучше используй личный номер господина Ли, иначе не дозвониться. Чимин моргает несколько раз и низко кланяется, прежде чем замирает, вспоминая, что в записной книге компании нет его личного номера. — Возьми мой телефон, я записывал, — продолжает Чонгук, кивая на гладкий «самсунг» на столе и возвращаясь к чертежам, чтобы обвести дальнее помещение красным маркером. Мыслей слишком много, он отвлекается и не замечает, как Чимин вдруг удивленно выдыхает в стороне. — Ничего себе, какие волосы. Чонгук замирает, прежде чем швырнуть на него взгляд и увидеть, как Чимин поворачивает к нему экран со снимком Сокджина, который лежит на кожаном черном диване и поправляет взлохмаченные белые волосы. Задумчивый и немного рассеянный вид хёна всегда заставляет Чонгука поджимать губы, как он делает и сейчас. Чертовски красивый снимок, на самом деле, сделанный четыре месяца назад, когда они решили провести перестановку в большом зале и передвинуть диван. Чонгук отводит взгляд, вспоминая, как снимал своего великолепного Сокджина, который казался почти загадочным те полчаса, а потом решил слегка раскинуть ноги, закидывая одну из них на спинку. Колючие мурашки вмиг прошибают его изнутри, даже если это просто воспоминание. Конечно же, Чонгук не выдержал. И все же озвученный вопрос заставляет нахмуриться, потому что сейчас он меньше всего на свете хочет обсуждать это. — Извините, я не собирался смотреть, но это правда очень красиво, — продолжает Чимин с немного виноватым видом, отлично зная, что Чонгук не станет ругаться. — Боюсь спросить, сколько раз он осветлял волосы, чтобы добиться этого цвета. Как настоящий. Чонгук мрачно отводит взгляд, когда внутри зарождается очередная вспышка боли, как будто спящая все эти месяцы, но готовая отреагировать на нечто подобное в любой момент. Приходится негромко выдохнуть, выпуская часть эмоций вместе с воздухом, чтобы сохранить контроль. — Это не краска, — отвечает Чонгук. — Он седой последние четыре года. Растерявшись, Чимин неосознанно приоткрывает рот, как делает каждый раз, когда не может справиться с мыслями или решить, как следует реагировать. Маленькие глаза становятся немного больше, пока он не отводит взгляд, нервно облизывая губы, словно раздумывая, что стоит уйти. Однако, столкнувшись с чем-то настолько необычным, не может держать язык под контролем: — Но из-за чего? — негромко спрашивает Чимин, не выдерживая собственного любопытства. Очередной вопрос действует как разряд молнии, прошибая Чонгука насквозь, но он не двигается, не показывая истинных чувств ни единой мышцей на лице. — Из-за стресса, — коротко отвечает Чонгук с нечитаемым взглядом. Чимин оглушительно сглатывает, наконец понимая, что не должен был спрашивать. — Запиши господина Ли на консультацию, завтра я пообедаю с ним. Чимин разворачивается и уходит настолько спешно, что заплетаются маленькие ноги, однако Чонгук продолжает наблюдать за ним еще минуту, почти не моргая, прежде чем глаза начинают предательски слезиться. Он яростно моргает и возвращается к чертежам, хватая карандаш, чтобы погрузиться в работу с головой до самого вечера, не давая себе ни секунды отдыха. Иначе мысли вернутся, как делают всегда, чтобы окончательно растерзать его. Сокджин не помнит, что произошло, но для Чонгука это были самые ужасные дни в его чертовой жизни.

***

Лунное сияние из окна становится все ярче, пока не заставляет наконец открыть глаза. Черная комната кажется непроглядной, и только легкие белые лучи окрашивают стены, подчеркивают небольшие предметы возле кровати, отбрасывают блики на стекло с засушенными бабочками. Сокджин медленно поднимает взгляд, рассматривая светлые полосы. Из-за ветра окно немного приоткрылось, и залетающий внутрь ветер развевает тюль, заставляя шелестеть. Разгоняет остатки сна. Сокджин переводит взгляд на спящего рядом Чонгука, который все еще обнимает его поперек груди, оставив ладонь лежать почти на ключице. Мерное сердцебиение становится чаще, и кажется, что пульсирующий орган щекочет пальцы Чонгука через слой кожи, рискует разбудить. Сокджин любовно обводит парня взглядом, приглаживает черные волосы, затем осторожно цепляет его ладонь и отводит назад. Лунное сияние продолжает притягивать, и он вновь поднимает голову, но не может видеть ничего отсюда. Медленные шаги совсем тихие, когда он поднимается. На цыпочках преодолев коридор, он идет через кухню на балкон и бесшумно открывает дверь, задерживая дыхание. Огромный диск возвышается посреди ночного неба, как чей-то глаз, и его невероятное сияние затмевает какие угодно огни. Россыпь звезд кажется сверкающей пылью, присыпанной над редкими проплывающими облаками. Сокджин шире раскрывает глаза, цепляясь пальцами за железные перила балкона. Холодный ветер развевает ткань ночной рубашки, подхватывает белые волосы, заставляет их спадать челкой на лицо, однако он и не замечает, пораженно смотря вверх, завороженный красотой Луны до последней клеточки плоти. Сияние выглядит мистически. Как никогда красивое, освещая спящий город нежно и почти ласково. И никаких мыслей нет, только растекающееся изнутри чувство, кричащее громче сирены о том, как сильно хочет оказаться там, среди чернеющего неба. Оказаться одной из миллиарда сверкающих звезд, похожих на маленькие заколдованные огоньки. Вновь ощутить пыльный воздух, слишком разреженный на Луне, и невероятный холод, ночью достигающий отметки −173 °C, но даже это не имеет значения. Ничто не остановит Сокджина вновь. Никакая земная сила. Сокджин неосознанно тянется ввысь, вытягивая руку, словно в жалкой попытке дотянуться до мерцающих огней космоса. Сила гравитации притягивает его всем своим существом, исходящая от огромного пыльного диска несмотря на то, что там она почти отсутствует. Сокджин уверен, что она существует именно для него, и покоряется силе, которая влечет его невероятным магнитом. С ней не справиться, ее никак не одолеть, потому что она создана им самим, расползаясь изнутри, меж тканей и органов, но неизменно влекущая его к галактике. Луна негромко зовет его на расстоянии четырехсот тысяч километров, и ее нежный полушепот он слышит всегда. Безусловно, это вибрации, низкочастотные колебания, пульсирующие в его собственной груди. Именно они вынуждают его тянуться вверх еще сильнее, не моргая, растворяться в приближающейся черноте космоса, становиться наконец ближе к этой бесконечной тьме. Возвращаться туда, где он должен быть на самом деле. Не здесь, абсолютно точно не здесь. Издали раздается совершенно другой голос, напоминающий человеческий, но ни единого слова не разобрать. В голове немного шумит, словно в мозги пробралась саранча, не позволяя ничего больше слышать, кроме зова, который все продолжается, становится еще сильнее, приказывает тянуться вперед. Сокджин не понимает, откуда этот второй голос, не понимает, кто еще может звать его, загипнотизированный красотой луны настолько, что едва может дышать. Однако его внезапно обхватывают поперек живота чужие сильные руки, которые он ощущает резко и неожиданно, почти грубые, и рывком сдергивают с перил на землю. — Что ты делаешь, черт возьми! — кричит Чонгук, жестко встряхивая за плечи, однако для Сокджина знакомое лицо расплывается перед глазами, пока не становится четким настолько, что можно заметить искренний ужас в его взгляде. Блестящий, как эти звезды, рассыпанные вокруг огромной Луны, которая только что шептала ему, как давно ждет его возвращения. — Пожалуйста, прекрати так делать, хён! Я же просил тебя! Никогда не выходи сюда ночью! Сокджин пугается резких криков и сильно вздрагивает, когда Чонгук кричит снова и крепко зажмуривается, обхватив хёна обеими руками, словно теперь смертельно боится отойти даже на шаг от него. Иллюзия рассеивается, как исчезающий дым, не позволяющий прежде ничего разглядеть, кроме сияющего спутника, который на самом деле никого не притягивает и не отталкивает. Возвышаясь посреди мрака, он просто существует. Всего лишь большой пустынный шар, засыпанный пеплом, на котором невозможна жизнь. Чонгук заметно дрожит из-за испуга, чертовски сильно прижимая Сокджина к себе и даже не двигаясь. Разрывающая изнутри боль воет и стонет, как раненое животное, выворачивая наизнанку мыслью, что галлюцинации хёна действительно вернулись, чтобы вновь заполучить его. Раскрошить на мелкую пыль, превратить в ничто, не позволить рационально мыслить, осознавая свои действия достаточно для того, чтобы сопротивляться влечению. Не разрешать лунному сиянию вытаскивать его из постели посреди ночи. Чонгук зажмуривается до белых пятен перед глазами, чувствуя сердцебиение Сокджина, и не знает, когда все это закончится. Он против воли вспоминает прежнего Сокджина, человека, который был живее всех, ярче всех и лучше, и от этого становится еще больнее. — Извини, — негромко просит Сокджин, возвращаясь к реальности сильнее с каждым вдохом, чтобы наконец осознать, что именно из-за него Чонгук настолько испуган. — Прости меня… я не хотел… Сокджин не замечает, как горячие слезы застилают глаза, потому что он смертельно не хочет расстраивать Чонгука, но всегда делает именно это.