Неравный бой

      — Собирайся. Через час за тобой прибудет карета и отвезет в штаб Разведкорпуса, — без всяких разъяснений и намека на дальнейший диалог раздалось за обшарпанной, потрепанной временем и обстоятельствами дверью.       Безжизненный взгляд лениво скользнул по источнику шума, навевая не самые приятные воспоминания, затем снова возвращаясь на исходную позицию. Созерцание своего отражения в зеркале доставляло мазохистское удовольствие. То, над чем я трудилась все эти годы, чего так жаждала с момента своего совершеннолетия, наконец смотрело на меня и доставляло желанное удовлетворение. Девушка напротив больше не хотела на свободу и не испытывала стыда за то, кто она и чем занимается. Чувство собственного достоинства давно убито и забыто благодаря регулярным актам унижения и воспитательным работам. Она готова ко всему, что ее ждет, и не собирается избегать этого, как бы страшно ей не было. Она уже знает, что в противном случае будет еще страшнее. Да, все это я видела перед собой и не смела презирать себя за подобное. Только так я смогу жить дальше и укротить свои суицидальные наклонности. Существовать в этом мире у меня больше не было причин, но знать, что я прошла через этот ад только ради того, чтобы порезать себе вены в один прекрасный день, еще ужаснее. Быть может, когда-нибудь, я таки выслужусь перед богом, покорившись судьбе, и он вознаградит меня, но, скорее всего, останусь безвольной слабачкой, которой так и не хватило духу отправиться на тот свет. А пока я была вроде и мертва уже давно внутри, и жива одновременно. И ничто не могло и не должно было нарушить этого равновесия.       Без колебаний и сомнений я послушно начала собирать свои пожитки. Вещей оказалось неприлично много в сравнении с габаритами моей комнаты. Я не питала никаких иллюзий по поводу своего дальнейшего положения и предназначения в Разведкорпусе. Было ясно, что я отправляюсь туда насовсем и смысла оставлять что-либо в своей скромной обители не было. Как показывала практика, мне вообще обманываться никогда не стоит. Вся моя жизнь была чередой неконтролируемых событий, которые и привели меня к тому, кем я являлась сейчас.       Уже через час карета стояла у порога моего дома. Я называла это треклятое здание своим домом, подумать только. Сколько раз я хотела сжечь его дотла? И не сосчитать. Больше половины его обитательниц с завистью смотрели из своих окон на то, как извозчик грузит мой багаж. Они считают, мне повезло, что я отправляюсь туда, где все мужчины соблюдают кодекс чести, готовы жизни отдать за человечество и защищают сирых и убогих от жестокости и несправедливости этого мира. Они наивно полагают, что я буду там купаться в нежности и ласке, обслуживая «настоящих мужчин», которых дома ждут матери и жены, для которых слово «женщина» — не пустой звук, не предмет грязных разговоров и пошлых шуток. Реальность гораздо прозаичнее. Меня там ждет целая свора неудовлетворенных, изголодавшихся, отчаявшихся и озлобленных солдат, для которых каждый день как последний, и выпускать пар они будут на всем, что им под руку и под ноги подвернется. Я не первая, кого туда отправляют с концами. Если служители гарнизона или военной полиции без особых затруднений в любой момент могли прибегнуть к услугам публичного дома, то подразделение Разведкорпуса такой возможностью не обладало. Разведчики могли попасть в город лишь для того, чтобы встретиться с семьями раз в пару месяцев или же ради очередной вылазки за стены, которая для большинства из них оказывалась последней. Как бы неприятно их руководству не было, но отрицать тот факт, что солдаты подразделения находятся в постоянном стрессе и подавленном состоянии, что сказывается на результатах их экспедиций, они не могли. Такое недостойное борцов за человечество развлечение, как штабная куртизанка, было призвано облегчить и разнообразить их серые будни в ожидании дня своей скорой погибели.       Однако мне было грех жаловаться на подобную судьбу, учитывая время и обстоятельства, в которых мы живем. Они отдают жизни за покой внутри стен — я отдам тело за минуты их удовольствия в последние для кого-то дни. Мир кишил гигантскими тварями, мир был ограничен опостылевшими стенами, мир отвернулся от паразитирующего на нем человечества. Все было закономерно и справедливо, но не для тех, кто ходил по земле всего пару десятков лет. Мы были невинными детьми в этой войне и не заслуживали платить по счетам своих далеких предков.       Ехали мы долго. На улице начало смеркаться. В какой-то момент мне даже казалось, что меня повезут за стену, но уже через пару километров вдали появились очертания замка. О Разведкорпусе ходило много слухов: о его руководстве, о том, чем они там занимаются и чего добились. Клиенты были на редкость ворчливы и разговорчивы. Однако собственное мнение о разведчиках у меня имелось. Эти люди ненормальны и начисто лишены чувства самосохранения. Однозначно там есть те, кто на голом энтузиазме сражается в поисках ответов на свои вопросы, но в большинстве своем это именно смертники и никак иначе. Долг, честь, борьба за человечество — все это было далеко от меня, и я не имела ни малейшего права рассуждать на подобные темы или приписывать эти слова кому-либо в разведотряде. И потому обходилась теми эпитетами и выражениями, которыми мне удобно было обозначить позиции этих людей в нашем страшном мире.       Стоило заехать на территорию штаба, карету со всех сторон окружили разведчики с обнаженными лезвиями на изготовке. Я зашуганно оглядывала людей через чуть приоткрытое окошко, пока мне не отворили дверь снаружи. Глубоко вдохнув и выдохнув, опустив чувство тревоги до приемлемого уровня, я осторожно выбралась наружу и миролюбиво, насколько только могла, улыбнулась солдатам, стоящим напротив. Некоторые из них засмущались, непроизвольно опустив оружие вниз; были и те, что неприятно скалились, окатив меня цепким взглядом с головы до пят. Ничего не поменялось.       Под белы рученьки меня повели прямо в кабинет к главнокомандующему. Я вела себя тихо, ни с кем не заговаривала, мило улыбалась и строила глазки всем страждущим, встречающимся на моем пути. О, боги, скольких из вас мне предстоит пережить… во всех смыслах.       На стук в дверь командора ответили быстро. Уверенное «Войдите» раздалось из кабинета. Голос был приятным и не вызывал во мне никакого внутреннего отторжения. Я шагнула вперед, встречаемая тусклым светом зажженной керосиновой лампы, запахом книг и теплым взглядом командора Эрвина Смита, направленным в мою сторону.       Все, что я знала о главнокомандующем Разведкорпуса, так это то, что это под его надзором данное подразделение начало доставлять сливкам общества серьезные проблемы в финансовом плане. Результаты регулярных экспедиций за стены приносили чиновникам лишь убытки, отчего они спали и видели как бы расформировать неугодное объединение местных фанатиков. Хотя бы за то, что он был бельмом на глазу у этих ублюдков, я уже его боготворила.              Высокий светловолосый мужчина средних лет поприветствовал меня и расплылся в мягкой улыбке, не выказав в мою сторону никаких признаков того, что он меня презирает или имеет какие-либо грязные намерения в моем отношении. Я почувствовала себя странно. Новое ощущение: меня не хотят и в то же время не считают за мусор. Однако это длилось недолго. Буквально до того момента, пока третий человек в этой комнате не обернулся посмотреть, кого же это принесло.       Меня окатило таким холодом, какого я не испытывала со времен своей последней ночевки поздней зимой у порога публичного дома в рядом наметенном сугробе. Думала, окоченею и наконец сдохну от обморожения конечностей. Столько презрения, уничижения, брезгливости было во взгляде темноволосого мужчины, что я неосознанно опустила голову, дабы больше не сталкиваться с ним глазами.       — Ты выкупил очередную потаскуху для поддержания боевого духа в наших славных рядах? — ровный безэмоциональный голос прорезал тишину кабинета и этой ночи. — Уже забыл, как кончила предыдущая? — я резко подняла голову, уставившись на брюнета с невысказанным вопросом на устах. Неужели ее здесь убили? После всего опробованного хотелось бы сдохнуть естественной смертью, но не от чьих-то рук… Элиза была весьма умелой и пользовалась завидной популярностью в нашем заведении. Клиенты ее любили и в какой-то степени берегли. Если уж она не угодила этим людям, что говорить обо мне? Тело пробрала мелкая дрожь. Лица мужчины коснулась мерзкая ухмылка, когда он заметил испуг в моих глазах.       — Леви, не сейчас, — коротко отрезал Смит, не позволив тому продолжить. Леви… Это был знаменитый капитан Леви, «сильнейший воин человечества»? Человек, едва дотягивающий ростом до плеча командора? — Прошу простить за несдержанность и пренебрежение моего подчиненного. Вашей жизни ничего не будет угрожать в стенах штаба, я даю вам слово, — проинформировал меня командир разведотряда, приглашающе указав ладонью на диван в двух шагах от меня. Я быстро преодолела это расстояние, усевшись как можно ближе к входной двери и как можно дальше от «Леви», который недовольно цыкнул, вновь вернувшись к созерцанию ночного пейзажа за окном. Надежда на то, что он выйдет из кабинета и оставит меня с командором наедине, а значит, в относительной безопасности, растаяла в тот же миг.       — Могу я спросить, что случилось с Элизабет? Не то, чтобы я в праве спрашивать вас об этом, но хотелось бы знать, чего мне делать не стоит, чтобы меня не постигла та же участь, — впервые я подала голос за весь день, отчего он показался мне совершено чужим. Сиплый, обессиленный, но не лишенный ласковых, нежных ноток, которые имитировались мной годами, в итоге став моим главным средством защиты против конченных психов, которые в порыве страсти или злости могли заколотить меня до состояния кровавого месива. Прояви к ним толику любви, покажи и скажи, что они тебе хоть капельку приятны и в своем праве делать с тобой то, что они делают, и их гнев сменяется на меньший гнев, где они уже не забивают тебя до смерти, только лишь чтобы прийти еще один раз. Задобрить самого главного человека военного подразделения казалось мне весьма неплохой идеей.       Блондин негодующе покачал головой, с осуждением взглянув на капрала. Его мотивы были понятны. Наверняка за меня была отвалена крупная, по их меркам, сумма. Терять же подобное приобретение командующему было далеко не с руки. Но раз сказали «А», говорите и «Б». Я не скотина на убой. Все, что угодно, но не смерть в компрометирующей позе.       — Это было решением самой Элизабет. Она покончила с собой по истечении трех месяцев нахождения в штабе. Никто не знает причины. Со всеми у нее были хорошие отношения. Следов рукоприкладства со стороны своих подчиненных я не замечал. В противном случае она была вольна сообщить мне об этом в любое время дня и ночи, впрочем, как и вы, — выпалил командор, в надежде унять мои тревоги. Только вопросов у меня появилось еще больше. Элиза и суицид — две абсолютно несовместимые вещи. Эта девчонка была одной из тех немногих, кто любил заниматься проституцией. А под протекцией самого главнокомандующего она вообще здесь должна была как сыр в масле купаться. Пока я размышляла над этим, заметила краем глаза, как плечи капрала Леви встрепенулись. Его левая рука опустилась в карман брюк, выуживая оттуда чистый платок, которым он с особой тщательностью начал протирать свои ладони. Я нервно сглотнула.       — Что будет в случае, если я доложу о грубом обращении? — выпалила я прежде, чем осознала, что вопрос до невозможности глуп. Я и пискнуть не успею, меня оприходуют так, что я и знать забуду, что у меня когда-то была такая возможность — пожаловаться. Где вообще начинаются рамки грубого обращения? Лично для меня они давно были стерты. Синяки, ссадины, разбитую губу и фингал под глазом я расценю как любовную прелюдию, не более.       — Наряд вне очереди и запрет на любой контакт с вами. Полагаю, этого будет достаточно, — последовал незамедлительный ответ.       С недоверием покосившись на Эрвина, я робко кивнула, ожидая его дальнейших слов и указаний.       — Вы, вероятно, устали с дороги, потому буду говорить кратко и по существу, — командор Смит сел в кресло напротив, серьезным взглядом окинув мое зашуганное лицо. — Сегодня вас встретили новобранцы Разведкорпуса. По сути, еще совсем дети. Постарайтесь завести с ними дружеские отношения, поддержите их. Присутствие в штабе гражданского человека, тем более женщины, поможет им быстрее адаптироваться к нашей армейской жизни. Если решите чем-то заняться, будь то готовка, рукоделие, верховая езда, возможно, рукопашный бой — все дороги для вас открыты. Полагаю, вас не должен оскорбить тот факт, что мне придется огласить ваш род деятельности для тех, кто может нуждаться в ваших услугах. Уверен, вы занимаетесь подобным не от хорошей жизни, но в этом и нет ничего предосудительного, как бы лицемерно это не звучало из уст мужчины. Вам будут выделены выходные и ежемесячное пособие. При желании можете выезжать в город за покупками или навещать родных и близких, — я горько усмехнулась его словам, понимая, что у меня нет ни тех, ни других. — Однако любая попытка к бегству будет расценена как измена, поскольку с этого дня вы являетесь полноценным членом нашего подразделения. Посещения к вам будут оговариваться заранее лично со мной. Конюх, что привез вас будет вашим надзирателем во время ваших поездок в город. Для соблюдения конфиденциальности никто не должен знать о том, кто вас посещал, равно как и распространяться о том, что имел с вами интимную связь.       Высказанные им условия моей будущей жизни здесь показались мне раем на земле. Мне будет позволено спокойно передвигаться по всему штабу и выезжать в город, пусть и под присмотром? У меня будут дни, когда меня никто не будет в праве коснуться? Я смогу получать деньги на руки? С моих губ сорвался нервный смешок. Учитывая поступок Элизабет, в чем-то должен был быть подвох. Я украдкой посмотрела на капрала, подсознательно понимая, что без него тут не могло обойтись, судя по его реакции на представительниц древнейшей профессии.       — Мне будет выделена отдельная комната?       — Разумеется. Новобранцы за дверью проводят вас.       — Вы же не имеете ввиду, что я буду… — я осеклась, не зная, как получше выразиться в такой ситуации. — Что я буду работать в комнате по соседству с другими солдатами?       Эрвин ничуть не смутился, лишь слегка дернул бровью.       — Можем предложить темницы: там никто не разберет, кричат от боли или удовольствия, — прокомментировал брюнет, облокачиваясь на подоконник, с усмешкой ожидая моей реакции.       — Если нет альтернативы, я предпочту этот вариант, — спокойно отозвалась я, возвращая свое внимание главнокомандующему. У окна хмыкнули.       — Не обращайте внимания, — Эрвин недовольно покосился на подчиненного, затем вновь возвращая свое внимание ко мне. — Помимо темниц в замке имеется старый добрый подвал. Раньше он был оборудован под кабинет. С появлением Элизабет мы сделали там некоторые перестановки.       — Умерла она там же? — сорвалось с моих губ быстрее, чем я успела осознать, что открыла свой рот.       — Умерла она в своих покоях. Как члену штаба, ей была выделена стандартная комната. Ваша вас уже ожидает, — с нажимом произнес командор, ясно дав мне понять, что разговор на этом окончен. Атмосфера в кабинете резко изменилась вместе с настроением главнокомандующего.       — Я вас поняла. Могу идти? — на дрожащих ногах я поднялась со своего места, на корню пресекая все тревожные мысли, стараясь уверовать в сладкие речи командора, сказанные минутами ранее.       — Конечно, — утвердительный кивок в мою сторону, а затем торопливый вопрос. — Как к вам можно обращаться?       — Меня зовут Маргарет. Можно Марго, как вам больше нравится, — я смущенно улыбнулась. Было приятно, что он по-прежнему обращается ко мне на «Вы», несмотря ни на что видит во мне еще и женщину, а не только проститутку. Хотя, мне давно уже стало плевать на то, как со мной обращаются.       — Шлюха, — раздалось с левой стороны… Я кажется сказала, что мне все равно? Но в этот раз я дернулась, как от хлесткой пощечины. — Мне больше нравится «шлюха». Могу я так к вам обращаться? — стальной блеск в глазах, хищный оскал, четкое намерение свернуть мне шею, дабы очистить этот мир от грязи. Все, что я увидела в этом мужчине, — это реальную для своей жизни угрозу в любое время дня и ночи.       — Как вам будет угодно, — на выдохе произнесла я, в спешке покинув кабинет командора.       За дверью меня терпеливо ждали двое юнцов, готовые сопроводить меня в выделенную мне комнату. Пока мы шли в противоположное от кабинета командующего крыло, я четко осознала, что в случае чего вряд ли успею добраться до Смита, чтобы сообщить об этом. А будучи запертой в подвале наедине с любым из солдат отряда, куда берут лишь физически развитых мужчин, я вообще бессильна. Меня скрутят на полпути, даже если удастся сбежать и у меня будет знатная фора. Однако тот факт, что я одна и я дорого стою, как бы это унизительно не звучало, меня волей-неволей, но обнадеживал. Парни наперебой пытались завести со мной беседу, однако смущенно прятали глаза, стоило мне повернуть голову в их сторону. Может, они и не были в курсе, кто я и с какой целью я здесь пребываю, но не заметить того, что я привлекательна, они не могли. Может, они и дети, но прежде всего они — мужчины, пусть еще и не такие испорченные. Нехотя распрощавшись со мной у порога моего нового жилища, Жан и Конни скрылись за ближайшим поворотом, оставив меня в одиночестве. Стоило отворить дверь, как в нос ударил запах сырости и пыли. Комната была откровенно грязной. Убираться в ней ночью у меня не было ни сил, ни желания. Наспех скинув все свои вещи на пол, я вытрясла постельное белье как сумела и завалилась на жесткую кровать. В голове поселилась счастливая мысль о том, что хоть где-то я не буду видеть себя в позах и ситуациях, от которых кровь стынет в жилах и хочется бесконечно сблевывать. Расценив свое нынешнее положение как безопасное, я прикрыла глаза с намерением заснуть как можно быстрее. Это Разведкорпус, а не бордель — ко мне никто не притронется вне установленного графика.       Если вспоминать о том, как я докатилась до жизни такой, то надо начинать с самого начала.       Моя семья была убита, когда я еще была младенцем. Мать с отцом были заколоты кухонным ножом на моих глазах. Я в это время беззаботно болтала ножками в люльке и не понимала, что красные капли, щекотно упавшие на лицо, — это кровь моих родителей. Узнала я об этом непосредственно от виновника сих событий. Этот ублюдок в красках описывал убийство, не забывая напоминать мне, как я заливисто смеялась в процессе. Он растил меня, как домашний скот, чтобы потом продать подороже в местный бордель. Оказывается, за помесь русской и восточной крови публичные дома готовы были отвалить крупную сумму. В тот день он собирался отвезти меня и выручить желанные деньги. Не успел. В силу своей детской впечатлительности и психически неустойчивого состояния, чему способствовало регулярное рукоприкладство с его стороны, я получила достаточно оснований, чтобы наконец поставить перед собой конечную цель — убить без сожалений. И я убила. Пару секунд его ошарашенный взгляд был сосредоточен на окровавленном топорике в моих руках. Он не ожидал подобного выпада с моей стороны, когда я со всего размаху всадила лезвие в область его грудной клетки. Подонок медленно осел на пол с остекленевшим взглядом, устремленным в потолок. Меня колотило от большого выброса адреналина в кровь. Пальцы дрожали, не в силах крепко держать рукоять оружия. Голова металась из стороны в сторону, отрицая произошедшее. Я убила человека. Пусть паршивого, не заслуживающего жизни, но человека. Еще не отойдя от пережитого шока, я не сразу заметила, как незнакомые люди ворвались в дом. Они скрутили меня, вырвали топорик из рук, накинули на голову мешок. Для верности заехали по затылку, чтобы не брыкалась. Очнулась я уже в борделе, откуда так и не смогла впоследствии уйти.       Конечно, поначалу я не оставляла попыток бежать оттуда. Будучи двенадцатилетним ребенком, я с ужасом наблюдала все то, что происходило в этом богом забытом месте и волей-неволей осознавала тот факт, что скоро то же самое придется делать и мне, как только мое тело будет к этому готово. Этого я допустить не могла. Выждав подходящий момент, мне удалось выйти из-под надзора приставленных ко мне охранников и выбраться в город. Не успев пройти и километра в пределах центра, я тут же была схвачена местными полицейскими и доставлена прямиком в руки к владелице публичного дома. У нее были связи везде. Она слезно благодарила служивых за то, что вернули ее золотце, прижимая меня к своей груди. Мужчины довольно приняли благодарность, воспользовавшись услугами заведения за бесценок. Меня же посадили на привязь, приковав к ножке железной кровати, словно собаку, закрыв в комнате на неделю, заставив ходить под себя и есть чуть ли не с пола. Это поубавило мою спесь. Однако попыток я не оставляла, расплачиваясь через каждую последующую все сильнее и сильнее. На мое совершеннолетие меня собирались подложить под самого богатого человека города. Меня берегли столько лет только ради этой скотины. Все мое нутро воспротивилось этому и паника овладела мной. Время неумолимо текло, мой гнев и ненависть подпитывали меня на пути к желанной свободе. Я намеревалась сжечь все до тла вместе с теми, кто был внутри, и в суматохе скрыться из города, украв где-нибудь ездовую лошадь и плевать, что не умела ездить верхом. То, что происходило в этих стенах, не должно было существовать. То, что я видела своими глазами, следовало стереть с лица земли вместе с теми, кто этому потворствует. Эти падшие женщины растеряли всякую гордость, утратили волю к свободе, потеряли стремление вырваться из этого порочного круга и позволяли осквернять свои тела снова и снова. Тогда я не понимала, зачем, но спустя пару лет, я в полной мере осознала их мотивы. Устроить пожар мне не удалось. Меня поймали в тот момент, когда я подносила горящую спичку к сухому сену, которое таскала по-тихому последние несколько дней, забивая имеющиеся в фундаменте щели по периметру здания, как мне казалось, весьма незаметно. Я билась в истерике, понося их всех на чем свет стоит, клянясь, что наложу на себя руки, если они посмеют подложить меня под кого-то. В ту же ночь, этот кто-то лишил меня девственности самым извращенным способом, который только можно было придумать, и избил до полусмерти, наглядно продемонстрировав, какого это — быть чуть-чуть на том свете. Я не могла пошевелить ничем. Руки были вывихнуты, пальцы сломаны, открылось внутреннее кровотечение; низ живота пронзала неистовая боль при каждой попытке вздохнуть чуть больше, чем наполовину обычного вдоха. Нос был сломан, губы разбиты, из головы выдран клок волос до проплешины, а челюсть смещена. Я молилась, чтобы это скорее закончилось. Чтобы я откинулась там же, на месте. После того, что со мной сотворили, я не понимала, как смогу смотреть на себя в зеркало, если все же останусь в живых. Однако купленные хозяйкой борделя медики меня латали без устали, словно я бесценна. Через несколько месяцев меня сумели поставить на ноги. Перезагрузили тело, но не мозг, что неустанно бился в агонии. Покончить с этим, самоуничтожиться, стереть себя, будто и не рождалась вовсе. Моя честь запятнана, моя гордость растоптана, моя человечность убита — какой смысл оставаться на плаву? Выбравшись из-под чуткого присмотра врачей, я влетела в ванную комнату, разбивая зеркало и занося острие над своим запястьем. Сильно зажмурившись, я глотала слезы, не в силах поверить в то, что все так и закончится. Что я так и не увижу ничего хорошего в этой жизни. Нет, я не вынесу снова, я не смогу. Только не это. Перед глазами начали мелькать обрывки той проклятой ночи, когда меня так грубо и безжалостно разбили на тысячу осколков. Как этот мерзкий ублюдок тянет ко мне свои толстые руки, как лапает мое тело, как разрывает меня внутри под мои истошные крики; опускает меня на колени перед собой, мерзко ухмыляясь, заставляя глотать свои слезы вместе с его толстым членом; как выбивает весь воздух из легких ударом под дых; как берет меня сзади, тяжело дыша мне в затылок. Как с наслаждением, напоследок, наступает на кровавое месиво, придавливая подошвой мою голову к полу. Меня вырвало прежде, чем я полоснула по своим венам, однако я сделала это, вскрикнув и не успев прикрыть свой треклятый рот, в результате чего мне снова не дали отправиться на небеса или же в ад — все одно.       Меня лишили колюще-режущих предметов, забрали из комнаты все, что могло помочь мне вздернуться; поставили круглосуточную охрану, которая проверяла меня каждые десять минут. По субботам проводили воспитательную работу, после которой я собирала свою кровь с пола тряпками, воя от боли в животе, боках и позвоночнике. В конце концов из меня выбили последние попытки проявить своеволие. Я стала послушной. Начали подкладывать клиентам. Похоже, самым отмороженным, исходя из их поведения. В стремлении испытывать меньше боли, которая разрывала всю меня изнутри, я начала прислушиваться к словам опытных проституток, внимая их советам и ублажая клиентов так, как они пожелают, не взирая на все то унижение, что приходилось испытывать. За щадящее обращение с собой я готова была на все. В итоге растеряла всю свою гордость и осквернила себя больше, чем все те, кого я презирала и собиралась сжечь в день своего совершеннолетия.       На утро я проснулась в холодном поту от собственного крика. Дыша через раз, часто моргая, я приходила в себя, осознавая, что сейчас нахожусь в своей новой комнате, вне стен ненавистного здания. Почувствовав облегчение, я искренне улыбнулась новому дню и лучам солнца, упорно пробивающимся сквозь мутное стекло. Грязная, сырая, пыльная комната вызывала во мне странное чувство уюта и спокойствия. Однако жить в таком беспорядке я не была намерена. Быстро отыскав в своей груде вещей синее платье, я натянула на себя ткань, отмечая, что чуть набрала вес за последние пару месяцев. Раньше оно висело на мне, как на вешалке. Сейчас же состояние моего тела можно было оценить, как оптимальное. Рукава были длинными, вырез находился у самого горла, ткань оканчивалась чуть ниже колена, платье сидело по фигуре. Я чувствовала себя в нем спокойно. В шкафу у противоположной от кровати стены я отыскала ведро и тряпки. В надежде умыться, набрать воды и заняться уборкой я вышла из своей комнаты, встав посреди коридора. Осознание того, что куда бы я сейчас не пошла, я заблужусь, неприятно ударило в висок. Простояв еще минуту в таком положении, понимая, что сейчас слишком рано, чтобы кто-то из разведчиков бодрствовал, я уже собиралась вернуться в комнату и дождаться своих вчерашних «конвоиров», но заметила движение у ближайшего поворота. Кто-то шел, наверняка по направлению в ванную комнату. Интересно, разделены ли мужская и женская купальни? Я отправилась следом за солдатом, чуть ли не переходя на бег, чтобы не упустить из виду.       — Извините, постойте, пожалуйста, — пыхтела я, гремя железным ведром. Мужчина впереди даже и не думал останавливаться, только лишь ускорил шаг. Однако я все равно нагоняла, и когда дистанция между нами сократилась до того расстояния, которое можно было назвать опасным, я осознала, что это последний человек, у которого хотелось взять курс по ориентированию на местности. Резко развернувшись на пятках, я пошагала обратно, в надежде переждать бурю и отправиться на поиски воды позже в сопровождении кого-нибудь другого.       — Тц, мерзость, — послышалось за моей спиной. Я смиренно прикрыла глаза, выдохнула и продолжила свой путь. Как ему будет угодно — меня давно уже этим не задеть. Вернулась в комнату, села на грязные простыни. Ждала пробуждения остальных солдат.       Подобное поведение не редкость для меня. Таких правильных я уже встречала и не раз. Что примечательно, они всегда возвращались, чтобы лишний раз напомнить о том, как они ненавидят продажных девок, выбивая из нас последний дух. С ними было тяжело: их не задобришь. Само твое существование их выбешивает и ничего с этим не попишешь. Я лишь начала молиться о том, чтобы капрал когда-нибудь не решил навестить меня невзначай. За этими думами и болезненными воспоминаниями, я и не заметила, как в комнату постучали. На пороге стоял высокий светловолосый мужчина крепкого телосложения с усами и слегка отросшей бородкой. Я непроизвольно отпрянула, с опаской взирая на своего гостя. Ни к какого рода визитам я пока еще не была готова.       — Доброе утро, Маргарет, — начал он, приветливо улыбнувшись. Недоумение в моих глазах его немного покоробило, но он быстро взял ситуацию под контроль. — Эрвин попросил приглядеть за вами. Все же территория штаба немаленькая, вам нужно все показать. Если не будете против, я готов провести небольшую экскурсию. Меня зовут Майк Захариус, — мужчина протянул мне руку в знак конформации нашего знакомства.       Я скептично ее осмотрела. Поверить в бескорыстные помыслы со стороны представителя мужского пола было несказанно трудно, однако хотелось думать, что и такое возможно в этом мире. Чуть поколебавшись, я все же улыбнулась ему в ответ, протянув свою ладонь для рукопожатия.       — Не поверите, но я как раз ждала, пока кто-нибудь проснется и поможет мне тут освоиться. Хотела умыться и набрать воды, — продемонстрировав пустое ведро в своей руке, пояснила я. — Где я могу это сделать?       Понимающе осмотрев мои покои, Майк незамедлительно повел меня по коридорам замка, без умолку твердя о том, как важно в этом месте соблюдать чистоту и порядок. Позднее он вызвался помочь мне с уборкой, аргументируя это тем, что в четыре руки будет быстрее, а иначе я провожусь тут весь день, так ничего больше и не увидев, кроме ванной комнаты. Пока мы драили полы и стены, рассказы Майка о том, что «сильнейший воин человечества» ходит по замку в косынке со шваброй и веником наперевес, меня настолько позабавили, что я впервые за долгие годы искренне рассмеялась, представив эту картину. Чувство ранее мне неведомое окутало мое сердце. На душе стало чуточку легче оттого, что я все же обладаю способностью чему-то радоваться в этой жизни. Заметив, что я уже достаточно расслабилась в его присутствии и не предпринимаю больше попыток закрыться в себе, мужчина продолжил поддерживать со мной непринужденную беседу, мастерски избегая всякого намека на мой социальный статус, за что я была ему благодарна.       Весь мой день в сопровождении Майка показался мне нереальным сном. Шла рядом с ним и чувствовала, будто я и не продажная женщина вовсе. Разведчики отдавали честь при виде мужчины все до единого. Никто не смел отпускать в мою сторону пошлые шуточки или провожать намасленными взглядами, к чему я была всегда и везде готова. Однако ничего этого не было, по крайней мере, я не заметила. Подняла на него голову — разница в росте была велика. У Майка была железная выправка и широкая спина. В голове назревал вопрос о том, какого его звание, раз его все так уважают. Этот человек драил комнату проститутки, параллельно пытаясь поднять ей настроение. У него больше других забот не нашлось? Я заметно напряглась, что не осталось незамеченным моим экспедитором.       — Что-то не так, Марго? — притормозив, дабы поравняться со мной, спросил он. Переход на «ты» был осуществлен нами довольно-таки быстро. Никто не был против.       — Они все смотрят на тебя. Разве не противно идти бок о бок с девушкой легкого поведения? — как можно тише спросила я, виновато опустив голову. Мужчина недовольно хмыкнул. Да, возможно, они просто пока не знают кто я, но это пока.       — А я отправил сотни своих солдат на верную погибель за годы своей службы в Разведкорпусе. Тебе не противно идти бок о бок с убийцей? — я остановилась на месте как вкопанная, вперившись взглядом в землю под своими ногами. Сложно было сказать, напугали меня его слова или, наоборот, принесли облегчение. Но равнодушной точно не оставили. Чертыхнувшись, я продолжила идти за мужчиной вслед, больше не задавая подобного рода вопросов. Майку было глубоко наплевать, кто я и чем занимаюсь. Он просто общался с новым для себя человеком без всякой оглядки на мнение окружающих.       Проведя со мной почти весь день и исходив вдоль и поперек всю территорию штаба, мужчина наконец вынужден был откланяться, заодно поблагодарив за приятно проведенное время, чем сильно меня озадачил. Кто и должен был рассыпаться в благодарностях, так это я, но никак не человек, потративший свое свободное время на мою никчемную душонку. С благоговением посмотрев ему во след, я глупо улыбнулась, не понимая, что происходит в моей груди и почему так хочется поскорее встретить его снова.       Уже на обратном пути с общего двора моё в кои-то веки хорошее настроение было безнадежно испорчено едким «Даже не надейся» со стороны большого дерева, облокотившись на которое стоял капрал Леви. Глаза были прикрыты, руки сложены на груди, изо рта торчала соломинка.       — Ищи защитника под стать себе. Не марай достойных людей, — выплюнул мужчина, взглянув на меня из-под полуопущенных век. Снова что-то отдаленно похожее на гордыню загорелось во мне, но спустя секунды потухло. Осознание того, что он прав, не дало мне огрызнуться в ответ.       — Я… я пойду в свою комнату, — растерянно произнесла я, зачем-то отчитавшись перед ним. С этим человеком вообще лучше в диалог не вступать. Подпитывать его ненависть ко мне — это последнее, чего бы мне хотелось в сложившихся обстоятельствах.       — И не строй из себя паиньку. Одевайся, как вам, шлюхам, положено, — устало вымолвил он, вновь прикрывая глаза.       Ладони непроизвольно сжались в кулаки, скомкав ткань моего любимого синего платья. Я прожигала взглядом в брюнете дыру, пока у меня была такая возможность. Какое ему дело до того, как я себя веду и что ношу вне выполнения своих «обязанностей»?       — Я буду одета подобающе только в присутствии своего клиента. Хотите посмотреть — платите, — выпалила я, не осознавая, что только что навлекла на себя гнев небес. Буквально убегая с места, где подписала себе смертный приговор, я судорожно начала считать часы до начала отбоя, когда все разведчики будут вынуждены скрыться в своих комнатах, вплоть до наступления нового дня. Однако надежда на то, что это касается и капитана Леви, была слабой.