Аутодафе

Не печалься, не плачь – открой окно и закричи тишине, немой человек. Не можешь? Так кто же душит тебя?       Берег вечно беспокойного маленького моря был абсолютно пустым. Ни людей, ни собак, ни каких-то строений, напоминающих хрепты существ, оставшихся после отдыха диковатых туристов. Чистые, насквозь пропахшие водорослями камни покрывали тонкую полосу земли между скудными на растительность скалами и кромкой воды ровным слоем; перемешиваясь с острым магматическим песком, они создавали целую полосу препятствий для человека, вдруг пожелавшего пройти несколько метров босиком.       Солнце медленно падало за горизонт, играясь мягкими лучами с каштановыми волосами. Разлетающиеся от лёгкого ветра пряди подсвечивались и казались золотистыми, как сверкающий мёд.       Она хотела дать истории свое имя.       Волны в очередной раз затащили мелкие камушки на дно.       В её глазах не было печали, в её глазах вообще ничего не было.       – Эвелин Блуменбейл, веришь? – она искала блики в серой, бессолнечной уже воде. – Меня ведь так зовут?       Через пару часов стало холодно.       Глупые детские мысли не убегали из головы, как клеймо, который кто-то вдавил своим обещанием никогда не предавать и в тот же день ушёл навсегда.              – Пап, я вернулась, – сказала девушка без ожидания ответа. Ответа, собственно, и не было – отец ещё не появлялся.       Она вошла в дом, который был снят на время летних каникул. Единственный в укромном месте между двумя грядами скал, он стоил очень дорого, но отец мог себе такое позволить. Эвелин не совсем понимала, чем конкретно он занимается на работе, обсуждать это было не принято.       Что-то делать сил не было совершенно. Входная дверь вела сразу в гостиную, где перед телевизором стоял диван и кофейный столик. Налево – кухня, направо – ванная и её комната. Спальня отца располагалась напротив этого всего дела.       Сильно не напрягаясь, Эвелин растеклась по мягким подушкам. Под телевизором лежала небольшая чёрная флешка с фиолетовой окантовкой – наверное, забыл кто-то из папиных друзей: они приходили вчера на ужин и засиделись допоздна.       Собственно, а что ей будет?       Флешка в руках, на экране – отражение: распущенные волосы чуть длиннее лопаток отсвечивали немного каштановым на чёрном фоне, глаза терялись где-то между носом и бровями. Обычное отражение, ничего нового.       Взгляд упал на диванную подушку рядом с ней. Оно казалось каким-то пустым, но страшно далёким и прозрачным. Казалось, что кто-то только что ушёл и сейчас придёт с чаем или чем-то другим, обязательно придёт, сейчас выйдет из кухни.. но ведь не придёт же? На секунду в доме повисла тишина, а потом Эвелин подвинула стол и включила наконец телевизор, чтобы не было так раздражающе тихо. Вечер начинается.       Папка была всего одна, без даты и других пометок, там были собраны несколько видео и фото. Эвелин запустила первое попавшееся.       "Эй ребят, посмотрите сюда уже наконец!" – какой-то молодой парень лет девятнадцати с огненными рыжими волосами держит камеру, пытаясь сделать селфи с ещё какими-то людьми. Мальчик чуть помладше оглядывается, но кроме него никто не реагирует. "Они отрубились," – констатирует он, указывая на пустую бутылку наверное из-под вина, а может и детского шампанского, кто знает. "Тащи краску для волос у меня в тумбочке..!" Видео обрывается.       Другое.       Сорок минут записи из какой-то больницы, где в палате только один человек, который был очень сильно размыт.       Или:       "Идиот, сейчас не время.. убери камеру я сказал!" – конечно, тот же самый рыжик камеру не убрал, а кудрявый подросток, судя по всему – какой-то типчик с чсв, рассерженно удаляется, размахивая дурацким плащом.       Эвелин улыбнулась и промотала чуть дальше, выбрав сразу предпоследнее.       "Эридан, – всё тот же пацан сидел в геймерском кресле с очень серьёзным видом и смотрел прямо в камеру. Это было наверное первое видео, где он серьёзен, на лбу у него были какие-то пятна, а от глаз шли светлые дорожки к подбородку. – Я не успел тебе сказать, и наверное уже никогда не успею, но.. – тут он заливисто засмеялся, локтями вытирая глаза и размазывая некрасивую грязь, – сейчас говорю и за тех, кто тоже не успел, пожалуйста, выжи.."       И дальше белый шум. Длинный, молчаливый.       Он оставил тяжёлое послевкусие.              Раздался звонок в дверь – отец наконец пришёл домой и принёс ужин.       Эвелин положила флешку на место и слезла с дивана. Входная дверь открылась вместе со щелчком, и в прихожую вошёл высокий мужчина лет сорока восьми.       Он был одет в бежевое дорогое пальто и чёрную водолазку с такими же джинсами, шею подчеркивала серебряная ювелирная цепь. В руках болтался бумажный пакет из ресторана, надоедливо шуршащий об одну ногу. Готовить ни отец, ни дочь нормально не умели, поэтому такие вечера стали своеобразной семейной традицией.       Море шумело совсем близко.       – Пап, я вернулась, – Эвелин тихо повторила неизменную фразу и обняла, принимая пакеты.       – Да ладно, – мужчина вскинул брови в попытке изобразить удивление, но вышла лишь усталая пародия на шутку. Он так же серо хмыкнул.       Капли брызг резко ударились в стекло и пробежали вниз практически одновременно.       Погода быстро портилась. Облака в окне заворачивались в воронку, безопасную, но пугающую тех, кто редко такое видел. Ветер относил солнце ещё дальше от горизонта вниз – на прибрежный городок опустилась тень.       Еда была ещё тёплая: Эвелин надеялась, что там жареная курица с рисом, и она не ошиблась, ведь расписание ресторанов есть расписание ресторанов, отец не любил изменять привычкам.       Он в принципе не очень любил. Он старался, правда старался, но не любил. Наверное, вся его любовь была подарена той единственной, которую Эвелин не помнила.       – Как дела в универе? – они сидели на кухне за крошечным дешевым квадратным столиком и ковыряли нелюбимые одноразовые тарелки. Пластиковая посуда – это рационально с точки зрения удобства, а лишние двести грамм в день никак не скажутся на глобальной экологии.       – Нормально, – дежурные вопросы, ничего личного. – Красный будет.       – Ну и отлично, – отец так же механически кивнул. Другого ответа он не ожидал услышать, да и не услышал бы никогда, ведь программа слишком примитивная. Особенно, если иногда включать мозги. Так Эвелин старалась думать в те минуты, когда насильственным путем ей удавалось забыть про тьму долгов, пересдач, отсрочек, проектов, годового недосыпа и ненависти к звукам всех существующих в мире будильников. Правда! Честно-честно. Нормально.       Она попробовала выдавить из себя воздух в виде нескольких слов, но каждый раз за выдохом следовал вдох, как дышала бы она на краю, не решаясь прыгнуть. Наконец, ей это удалось.       – Пап, нам надо поговорить, – она отодвинула от себя пустую тарелку и взглянула отцу в лицо.       – Таак, слушаю тебя внимательно, – он прервался и отложил приборы.       – Ну смотри. Я уже достаточно взрослая, в институте учусь, третий курс. Ребятам преподаю, зарабатываю сама. Мне 21 неделю назад исполнилось. Я знаю, что это непросто говорить вслух, но у меня есть уже полное право знать..       – Я понял, к чему ты ведёшь, – он помрачнел и встал из-за стола, убирая посуду. – Ну почему ты мне не веришь? Я же говорил с самого начала: не знаю про твою мать ни-че-го. Ни где она, ни что с ней – я понятия не имею. Я ищу, но даже зацепки не нашёл до сих пор, и не хочу, чтобы ты обжигалась об это дело. Это тяжело, это больно, а тебе нужно думать о будущем. Поэтому я запрещаю тебе возвращаться к этому разговору. В стопятьсотый раз. Поговорили?       Да, ей двадцать один. В двадцать один люди не обязаны отчитываться родителям за свои действия. Может, без помощи будет даже проще?       – Поговорили, – Эвелин поблагодарила за еду, сгребла свою мелочевку со стола и закрылась у себя в комнате.       "Надо что-то делать", – нога отбивала сеанс тайского массажа по ковру, а мысли бежали дальше, мимо этих стен, за окно. Она потеряла самое ценное – время – на голые надежды и глупые бумажные письма. Интересно, она отправляла их до сих пор, семнадцать лет подряд, каждую неделю, хоть одно дошло? Где они? Есть ли сообщество, в котором обсуждают их, обмениваются? Адресов ведь было уже больше двух тысяч, можно было бы уже создать целый фандом за это время. На её стене висела огромная карта мира, испещрённая разрывами, точками, булавками и нитками. Адреса, на которые отправлялись письма с просьбой помочь собрать информацию о матери.       На свой девятнадцатый день рождения она наконец поняла, что это бессмысленно, но всё равно продолжала писать на автомате, всё равно доходила до почтового ящика.       "Надо что-то делать", – она упала на спину и взяла в руки телефон. На автомате открылся мессенджер.       "Ты свободна сейчас?" – палец застыл над клавишей отправки. Почему-то он дрожал, и она догадывалась, почему. Что будет потом? Получатель правда свободен, и Эвелин это знала.       Она стёрла сообщение и выключила устройство. Опять. Адресат всё равно не ответит в ближайший час, значит вопрос не имеет смысла, потому что потом будет уже поздно. Ей нужна помощь сейчас.       Глаза метались из стороны в сторону в поисках хоть малейшей зацепки. Эвелин не знала, с чего начать: идеи сбегали, как капли дождя по пластиковому шару во дворе. Женщины – сложные. Они думают о многих вещах одновременно и, когда порой нужно думать об одной, сделают всё, чтобы их стало несколько. Они формулируют длинные предложения и начинают с середины фразы, чтобы потом такие простые Мужчины переспрашивали, и приходилось начинать с начала. Они любят побухтеть с утра в субботу на весь мир, потому что у Женщин нет выходных от планирования. Эвелин не была Женщиной, но пыталась ей стать уже несколько лет. Вот Мужчины простые, как асфальт. Они не думают до того, как что-то сделать, им всё время надо разжёвывать мысль, чтобы она дошла до мозга. Да, они могут быть проницательными, но Женщины всегда будут побеждать в этой игре, потому что именно они её создали.       Эвелин проигрывала сегодня весь вечер, и под конец сдалась. Первыми о себе всегда заявляли мышцы – в какой-то момент она понимала, что они напряжены до предела без видимой причины. Как обычно, она попыталась расслабиться, и в этот момент тело накрыла волна панического ужаса и схватила прямо за горло. Девушка насильно отпустила гудящие мышцы и надела наушники. Трек «Dismantle» от Peter Sandberg иногда приводил ум в порядок, иногда продлевал это состояние. Звукоизоляция закрывала все тревоги в тесное пространство, не давая нормально дышать, но и не позволяя им вырваться далеко на свободу. После «Dismantle» следовал такой же «November» от Kai Engel, он заставлял подойти к окну и распахнуть путь соленому воздуху. Никогда не помогало.       «November» сменяется на «Empathy» Audiomachine.       Почему нет?       Сзади произошло движение – она резко сдернула наушники и обернулась, оперевшись на подоконник. Пусто. Дверь комнаты закрыта, звенящая тишина давит на мозг. Сбитое дыхание не оставляет другого выбора, кроме как осесть на пол и вернуться к треку.       Руки – искры, золотисто-белые на отчаянном синем фоне, не давали покоя. Музыка стала для нее спасением где-то в шестнадцать, и после этого она не могла остановиться до сих пор. Есть люди, которые посредством музыки пытаются изменить свое состояние, излечиться от быстро нахлынувшей эмоции и забыть эти минуты; для Эвелин такой расклад как верх глупости: звук создан, чтобы дополнять и жить отдельно. В далеком прошлом она встретила человека, и он дал ей ориентир, научил её чувствовать. Как будто бы открыл в ней её. С того момента случилось так много всего, что однажды она захлебнулась и выбрала не быть вовсе. С тех пор девушку преследовала только одна чистая правда, и имя ей было Страх. Да, она вернулась из серого в цветной, но где-то глубоко внутри мозг постоянно старался найти причину отказаться от настоящего. И всё время находил.       Вся жизнь была игрой слов. Эвелин медленно встала и вернулась к окну и летнему бризу. Свет она не включала, а потому безоблачное небо, потерявшее полуночной ультрамарин, было угольно-черным. Оно манило, утягивало за собой в холодную пустоту.       Так бывает, когда движения кажутся очень естественными, замедленной съемкой, особенно, если скорость восприятия частоты кадров много меньше заявленной. Эвелин знала про звезды многое, всё-таки астрономическая кафедра на физфаке была её вторым домом. Многое, но не всё. Она умела считать, но никак не могла понять, зачем они существуют. Может, это люди придумали такой глупый вопрос, но, раз он есть, ей нужен был ответ. Зачем эти глупые звезды, не умеющие мыслить? Иногда она хотела, чтобы их не было, иногда к ней приходили странные воспоминания. Воспоминания без её участия. Тем не менее, она помнила, а звёзды так и висели, точно прибитые молотком к фанерке.       Трек закончился, Эвелин не совсем обдуманно стянула наушники и оставила их на полу перед окном. Ее комната на первом этаже выходила на небольшой участок с сухой травой, переходящей в песок, а затем и в воду. Луны сегодня не было – людям повезло. Запахло свободой, и тут ей захотелось сбежать. Снова сбежать, от себя, далеко, где ее никто никогда не найдет.       «Знаешь, почему? Потому что мы до сих пор не встретились».       Неожиданно для себя она перекинула ноги через оконную раму и спрыгнула вниз на голый бетон фундамента. Эвелин направлялась к морю.