Играя Ангела

"In the cold light of morning,

While everyone's yawning,

You're high.

In the cold light of day.

Tomorrow."

Placebo, "In The Cold Light Of Morning".

"It's hard to be lonely, but that's

the right thing to do."

Lana Del Rey, "Breaking Up Slowly".

И все эти недели Мартин провел в нервном изучении, выжидании, выбивании ритмов пальцами по упругим мышцам икр, прижатых к груди. Словно сжатый, блестящий сосуд, воткнутый в ту же серебрящуюся копну облаков. Тот же ритм, сбитый, разбегающийся мурашками по локтям и запястьям, выбивало искусственное сердце. Столько рассветов и закатов он встречал в одиночку, зябнул на теплом вечернем ветру и вглядывался в холодные желтые утренние небеса - и никогда прежде не встречал утро с такой тревогой и... Нетерпением. Не то, чтобы все эти долгие дни, превратившиеся в месяцы, а месяцы в года, года в столетия... Мартин провел занимательно. Перед ним с рождения разворачивалась вся Вселенная - то изумрудная, со звездами, точно малахитовыми листочками, расписанными на млечном пути; то иссиня черная, с далекими, мутными карликами; порой розоватая, пульсирующая, дающая какую-то надежду - но Мартин никогда не чувствовал себя её частью, особенной частью, подходящим пазлом. Наверно, это звучит забавно и наивно, особенно принимая во внимание то, что Мартин был рожден с особой целью и назначением. Он опустил голову на кисти рук, лежащие на коленях, пряча усталые покрасневшие глаза от еще синеватого неба. Но Ангел никогда не находил того, кто смог бы усидеться рядом с ним. Даже во Вселенной, даже в Раю, где, по идее, все равны и рады ему. Стоит ли говорить, что это было не так. Мартин прекрасно знал свою анатомию - не поймите превратно - и знал досканально законы Вселенной - на Земле он был бы тем еще отличником. И оттого его жизнь не становилась проще - ох, более того - он никогда не понимал своих товарищей-Ангелов, поблескивающих золотыми и голубыми, жестокими взглядами в его сторону. Он знал, что должен был быть как они. Громоздким, возвышающимся над другими, угрожающим, нещадным. Должен был быть. Но что пошло не так? Возможно, вы подумаете, что это пустые слезы отличающегося от других существа, но тогда, давайте задумаемся на минутку - как себя чувствуют те, кто правда из-за своих чувств оказался отвергнут каким-либо социумом? Мартин никогда не испытывал жестокости, не злился ни на кого - только если на себя. То то и оно, что на свою излишнюю скромность, зажатость, вот, как сейчас - одинокий в своем ложе, сидит, залитый блеклым светом пробуждающегося солнца. В голове играют протяжные, стонущие инструменты, тени прожитых дней и впечатлений, оттеняя тучные мысли, на фоне медленно расплывающейся ночной синевы. Он толком ничего не делал, просто ждал. В какой-то прострации, впрочем, определенно известной ему. Постоянно находящийся в своих мыслях, более того, фантазиях, удручающих мечтах, он коротал свои дни, стараясь не думать о том, что его ждет, ведь. Всё-равно не угадаешь. Но в последнее время это становилось всё тяжелее - не думать, особенно долгими раскаленными до бела полуднями, когда небо без единого облачка, голубое, и пугающее, с единственным накипевшим пятном яичного солнца. Он много думал, очень, очень много. О том, как всё могло бы пойти - как бы он мог поступить, что мог бы почувствовать. Но все эти мысли правда лишь вгоняли его в тревогу - он же. Не может. Ничего. Предугадать. Он может лишь помнить о трёх заповедях, а остальное пойдет так, как нужно. Если у Бога есть план сверху... Ох, конечно, никакой миссии сверху не было. Мартин думал, что это всё действительно какая-то фикция - он досканально знает то, что учил, он проанализировал всю эту пустую болтовню - нет, никакого смысла в этих миссиях нет. В позвоночнике болезненно заколол приступ страха, но тут же оборвался. Всё в руках человека. Всё в руках Ангела. Вот как думалось Мартину. Если человек захочет, он выбьется из рук судьбы и пойдет туда, куда ему захочется. Мартин всегда проникался бренной жизнью людей. Он то уйти никуда не может. Иначе Бог ему уши то поотрывает. Мягко говоря, его ждет наказание за то, что он возможно решит оставить свои Ангельские полномочия и попытается пожить, как-нибудь по-другому. Как человек, например. "Эти человеки" - говорил один его учитель. Комок глаз и торчащих перьев, он видно люто ненавидел всех, кто ходил своими маленькими ножками внизу, по сырой земле. Мартин пожурил закрытыми глазами, искренне, широко усмехнувшись в смятые коленями щеки. Легкий нарастающий ветерок трепал его ловкие кудряшки, оттаскивая назад со лба на макушку. Порой его самого пугало его желание всех жалеть, но, такова, наверно, его карма. Сожалеть другим, получая за это ни капельки пощады в ответ. Когда-нибудь Бог его выгонит нахрен, а пока... Пока Мартин еще может помечтать, понежиться под утренним холодным ветром, поджав под щеки колени. Мартин прикрыл смуглые веки как раз тогда, когда Солнце совсем вышло из-за туманного, белесо-сизого горизонта, отделявшего Райское небо от мира под спящими облаками. На довольно сжатые губы бросился рыжий луч расталкивающего сонные облака солнца, расписав их крапинки желтыми жилками, бросая в уголки полной мякоти бордовые тени. Нагревающийся свет ласкал его замерзшие, покрытые мурашками смуглые предплечья, холодный искусный нос утонул в медленно поднимающемся золотом свете, пожирающем постепенно его полностью. Пусть хотя бы Солнце согреет его тело, пока что обремененное человеческими недостатками. Мартину не хотелось возвращаться к своему привычному всем образу - этот бесформенный сгусток энергии был не примечательнее картофельного клубня, да и то, у того глазки по красивее будут. Поискренней. Грязный, лежавший в сырой земле клубень... Во всем легче искать жизнь и смысл, чем в самом себе. Он ждал того самого момента, когда уже можно было бы приступить к работе. Ожидание всегда тяжелее самого действия, и Мартин был уверен... Когда он начнет своё задание, силы придут сами собой. Прохладный воздух рассек еле слышный звук, будто дуновение губ в трубку, тихий-тихий, свистящий и нежный. Точно если бы облака, как пышные воздушные шарики, испускали струи полупрозрачного воздуха, расходящиеся невидимыми клубами. Мартин по началу даже не услышал его, пребывая в своих мыслях. Он медленно оглянулся, подняв правую руку, оперев ее на упавшее в сторону колено. Краем зеленого глаза, в тени которого поблескивало восходящее золотое солнце, он всё еще отстраненно уставился на зардевшиеся мягкими красками облака, сгустившиеся над его "трибуной". Точно прилетевшие в качестве свидетелей и судей одновременно, они окружили небесный свод за головой Мартина. Это были торжественные трубы, ознаменующие рождение души. Своеобразная музыка, сопровождающая пробуждение еще одного рассудка - очень красивая, точнее, самая красивая, самая прекрасная часть этого непростого события. Мартин прислушался к мелодичному шороху, похожему на игру тысячи неосязаемых скрипок, сахарных, но очень сильных. Отвернулся снова к своей гряде облаков, насторожив всё внимание в оттопыренных очаровательных ушах. В остановившихся глазах теплились тревога и интерес. Внизу была уже не квартира, а больничная палата, в которой уже за четыре дня до схваток лежала Кэтлин. Всё такая же пресная и округлая, поглаживающая закрытый белым халатом живот. Мартин широким взглядом подолгу всматривался в этот "сосуд". В его бьющиеся вены и тени, как у художественного постамента из геометрических серых фигур. В красную, но с тем бирюзовую энергию зарождающейся жизни. Полную крови и печали. Среди красных сочных тканей и малахитовых вен билась душа, в темп биению крови матери. Мартин мог почувствовать эти сферические очертания, расправляя ладонь. На ее серединке уже начинал теплиться кружок энергии, своим донышком раскидывавший нервные импульсы к пальцам и запястью Ангела. Сознание души постепенно присоединялось к материи своего Ангела, отдавая себя полностью в его руки. Дуновения труб прокатывались по облакам, всё сильнее обволакивая воздух пронзительным сплетением скрипок и контрабасов. Минорный звук становился всё отчётливее и мелодичней. В нем не было настроения, он был весь гармоничный и последовательный. И чем полнее он становился, тем больше Ангел в нём растворялся. Мартин прикрыл глаза, забвенно позволяя задней доле сознания проникнуться покалывающими, еле осязаемыми тонкими струнами и плавными низкими дуновениями, вторящими им. Он уже успел забыть каково это - точно очищение сознания, от всех собственных тревог и установок, и наполнение новым началом, чужими проблемами - вот почему этот момент так прекрасен. Материя души медленно вплелась в его клетки. По локтям и коленкам разошлись щекотливые мурашки. Она была в палате одна, одна на белых простынях и среди зеленых стен. Схватки должны были вот-вот начаться, Мартин чувствовал. Душа молча наладила с ним контакт, не особо заботясь о своем наставнике. Видимо, она была умнее Мартина и не хотела, чтобы между ними были какие-то близкие узы во время жизни. Что ж, еще одно доказательство тому, что Мартину нужно успокоиться и взять себя в руки. В палате размеренно пищали капельница и далёкая, туманная аппаратура. Никого не было рядом, Кэтлин сидела одна, но ей, наверно, и не нужен был никто рядом. Она была подавленной внутри и скупой на чувства к другим женщиной. Она никогда не обижалась на потребительское отношение мужа и не знала, что к ней можно было относиться как-то по-другому. И к другим, как-то по-другому. Ее глаза были пусты, и она устало оглядывала то и дело сияющие от стерильности углы, не зная, чем в ожидании себя занять, думая, что до схваток еще пара дней, если не недель. Темно-русые волосы обмякли в растрепавшемся узелке, возясь по гладкой, липнущей коже постели. В больнице было достаточно спокойно, но за дверью со стеклянным проёмом носились шумные зелёные силуэты медсестер и их гулкие голоса. Они были заняты другими пациентами, кто-то умирал, кто-то задыхался, кому-то нужны были таблетки, отчёты, помощь. Кэтлин мотнула головой от двери к телу, вздрогнув от резкого толчка в животе. Ладонь боязливо вскинулась, но только чтобы снова провести по коже пальцами. Её зрачки на пару секунд испуганно затрепетали по чистой поверхности ночнушки, но тут же окунулись в сдержанность и навязчивое спокойствие. Внизу живота медленно потянуло, вплетаясь колкой болью в промежность, глубокую, глубокую матку. В полость промежности и ноги. Часть ночнушки, зажатая между тонкими ляшками, просела, потемневшая от быстро охлаждающихся лужиц вод, текущих по внутренней части ляжек и гладкой поверхности обивки. Трясущаяся рука нащупала кнопку вызова персонала и легла рядом с бедрами, подтягивая тяжелое тело выше, ноги раскинулись бабочкой. Растворилась дверь в палату, в неё впорхнула медсестра, а за ней еще, приближаясь к женщине. Кто-то проверял аппаратуру, бумаги, наконец, состояние Кэтлин. "Схватки настоящие, - послышался заглушенный в шуме персонала и инструментов голос. - роды начнутся через пару минут, предположительно десять..." Она слегка задохнулась, когда боли, ломающие таз и позвоночник, начали постепенно пронзать каждую клеточку тела, хватая открывшимися губами воздух и пальцами наброшенное покрывало. "Всё будет хорошо, миссис... Уайлдер. Это ваш четвертый раз, всё должно пройти достаточно быстро." Мартин тряхнул головой, и ветер раскинул по макушке его золотые вихры. Именно, всё пройдет очень быстро. Мартин даже не заметит - что-то новое, какая-нибудь новая боль займет его, и миссия пройдет мимо. Он просто будет следить и заниматься своими делами, особо не вдаваясь в чувства мальчика. Займётся своими ощущениями, постарается по-другому взглянуть на мир, найдет себе, наконец, кого-нибудь... Если заниматься саморазвитием, то всё рано или поздно само найдет тебя. Нужно просто избавляться от своих страхов. Как бы не были сильны его тревоги и разочарования, он непременно в скором времени встретит то самое существо. А пока что важно сосредоточиться на воспитании души. Кэтлин задержала дыхание, пусть от боли в желудке ей и хотелось дышать еще больше. Но голова от тревоги так кружилась, и стены в глазах расползались черными лужами, отчего она не могла контролировать даже дыхание. И чтобы не выдыхать слишком громко и, не дай бог, не выкрикивать в агонии непотребные стоны, она зажала рот, стиснула губы. Медсестра раздвинула ее икры поудобней. Потеющая мурашчатая кожа еле заметно соскользала с зеленых подлокотников. Розоватая распахнутая промежность пульсировала, постепенно адски распирая ткани, посылая иглы спазмов в живот и грудь, и поясницу. Как бы больно ей не было, она боязливо игнорировала эту боль, уперев скованные плечи и кисти в сидушку и растерянный взгляд перед собой. В палату спокойно прошел врач, усаживаясь между ног пациентки, натянув прозрачно-зеленые перчатки на пальцы, хлестнув ими по зауженным рукавам халата, упер руки в широкие ляжки. Медсестра стёрла пот с ее лба. А она даже и глазом не повела. Испарина скапливалась на ее тонких вскинутых бровях. "Маточные трубы расширяются стремительно, - продикламировала медсестра. - все органы в хорошем состоянии, роды пройдут благополучно..." "Кесарево не понадобится, всё и так понятно, - доктор располагающе, чуть шутливо улыбнулся застывшей миссис Уайлдер. Но увидев, что она ни на что не реагирует, объяснил более убедительно. - всё будет хорошо, у вас ведь всегда роды проходили быстро и безболезненно. Малыш вылетит как по маслу через полчасика." Дрожащий взгляд женщины переместился к глазам врача. Тот, помешкав, любезно ухмыльнулся, двинув мужественной челюстью. Боль вытаскивала дыхание щипцами, и, отвлекаясь на слова врача, Кэтлин не управилась с воздухом и надула щеки. "Дышите, дышите." - медсестра выхватила ее левую ладонь в свою. Миссис Уайлдер медленно выдула весь воздух из малиновых губ, переплетая изысканные пальцы с липкой поверхностью перчатки. От накатывающей боли она инстинктивно замжурилась, и ее голова сама откинулась назад. Рот открылся, и брови сдвинулись, но она, мысленно затыкая себе глотку, не кричала и не хрипела. "Тужтесь, миссис Уайлдер, тужтесь..." Кэтлин не слушала их, опираясь лишь на собственный опыт, прикрыв глаза, с открытым беззвучным ртом напрягая живот. Ужасающей боли действительно не было, во всяком случае, она на протяжении всего процесса убеждала себя в этом. Ребенок выходил головой вперед, успешно и плавно, разрывая тело собственной матери. Вытянувшийся, распахнувший блестящие глаза, Мартин наблюдал, как из растянутого лона высовывалась небольшая головка, измазанная текущей красной кровью, как ее придерживали руки врача. Мать истекала солёным потом, в беспамятстве уперевшись затылком о кресло, не радуясь происходящему и не вздыхая. Мартин поднял правую руку. Он мог чувствовать в складчатой ложбинке ладони гладкую, прохладную головку младенца. Хрупкую, как снежок, но теплую от переливающейся яркой крови. Пальцы обдавало прохладное дуновение, обволакивало подушечки и ногти. Доктор медленно выудивал младенца, придерживая липкими пальцами за шею и за плечики. Кэтлин в беспамятстве ворочала головой, прижимая взмокшие щеки к подголовнику, раскрыв рот в безмолвном крике. По кожице распахнутых губ бегали пульсации крови, по судорожному дышащему кадыку, покрытому пятнами старения и тоненькими параллельными кольцами, текли прозрачные струи пота. Ручки и ножки, мягкие, в складочках, поддающихся при нажатии пальцам. Сложенные ножки набок, сложенные у животика ручки, не беспокоящиеся. Круглое личико синело, теряя призрачность. Через тонкую грёзу всё меньше виднелись темнеющие внизу облака и голубое небо. Маленькие заплывшие глазки расслабленно прикрыты и губки поддернуты голубоватыми щечками кверху. По ресничкам и лбу стекала нескончаемая, блестящая на солнце кровь, тонкими размазывающимися струйками просачивающаяся между дрожащими ресничками, откуда-то из затылка. Мартин склонил подбородок ниже, выгибая, поджимая плечи, будто тяжесть ребенка была настоящей, будто он правда боялся его уронить. На легко улыбающихся губах заплесало нечто мягкое, белые лучики от совсем вставшего слепящего солнца. Ах, нет! Кровь текла наоборот, вверх, просто сознанию так казалось, будто струйки текли по обычным законам физики. Она текла вверх к макушке, через складки шеи и губы. От маленьких сизых ножек, на деле полностью испачканных в материнской болезненной крови. Мартин спустил губы трубочкой и легонько подул на еле ощутимую синюю кожу младенца. Быстро охлаждающаяся струйка воздуха толкнулась о спокойное личико, расталкивая зажмурившиеся реснички. Малыш задвигал ноздрями, протестующе задышав. Ребенок с последним судорожным вздохом матери вышел наружу, взлетев по воздуху на руках врача. Капли крови, изгваздавшие всё покрывало, и подстилку, полетели с его пяток и пухлых коленочек по воздуху, с плеском падая на пол. Ребенка взяли под грудки, а он и звука не издал, лишь покойно смотрел себе в свои закрытые веки, и только когда его нещадно хлопнули по окровавленной попе, испуганно сжал бровные дуги и закричал. И с его пронзительным криком в одном тоне слилась тягучая виолончель, разрезав двуличным звуком уши Мартина. Ангел прикрыл глаза, позволяя сильной мигрени надавить. Она переливалась с затылка на лоб, как в каком-то сосуде. Прохладный ветерок теребил его кудряшки, обдавая разгоряченные брови и щеки залечивающей прохладой. Будто всё напряжение разом поднялось к голове, намереваясь задушить последние остатки чего-то томительного, но благоразумного. Пока Мартин слабо поддавался боли, голубоватый силуэт младенца почти растворился в воздухе и просачился, как эфир, в тело Ангела, отдаваясь покалываниями и тягучим, отчужденным ощущением в голове, в груди, в пояснице. Пястья чуть расслабились и подались вверх, точно по инерции, от долгой томительной ноши. Всё тело будто двигалось куда-то вперед, вялые колени вот-вот думали поплыть по воздуху. Мигрень и непрекращающиеся мурашки были невыносимы, но Мартин зажмурился сильнее. Мысли о боли соединяли сознание с ней. Делали ее неотделимой частью организма, растворяли в эпицентре всего ангельского нутра. И как только боль наполнила сосуд Ангела до терпимого, и даже слегка приятного давления о стенки локтей и поясницы, утихомирясь плавным осадком где-то на донышке, Мартин откинул облегченно голову и открывшимся ртом продолговато выдохнул. Крохотный Алан растопырил дрожащие, как палочки в воздухе, ручки и ножки, и его, такого красного и потерянного, вынесли на пеленке из помещения. Кэтлин слабо дернула головой в его сторону, даже не успев разглядеть его туманными глазами. Где-то за пределами ее ушей хлопали люди, кричали: "Поздравляем!", "У вас мальчик". "У вас сынок, миссис Уайлдер." Лицо доктора потеряло краски и почернело, мечась туда сюда, заходя белым шумом. "Его сейчас обмоют и отнесут в комнату для новорожденных." "Хорошо..." - в ушах Кэтлин была вата. Голова всё-еще сильно кружилась, почти до тошноты. "А как же я?.." - вяло подняла она голову, собирая ощущения в кучу. "Вам нужно отдохнуть." - пояснил доктор, шлепая стягивающимися перчатками. "Но я не могу... Я, - Кэтлин, поморщившись, заморгала влажной тушью. - я должна возвращаться домой." "Вы потеряли много крови, вам нужно остаться в больнице на пару дней." Ответ врача был любезный, но непреклонный. Кэтлин попыталась напрячь мышцы роговицы глаз, разделяя весь слипшийся в один слепящий блин свет от ламп на потолок, высокие прожектора и светлые халаты медсестер. Зеленые девушки меняли её простыни, близко склонившись, на их лицах в белых шапочках застыли вскинутые выщипанные брови и легкие капельки пота, стекающие к краям неброско накрашенных глаз. Дрожащими руками они уносили коричневые покрывала, наверно, чтобы сложить их в мусорку, как думалось Кэтлин. Врач, стоящий прямо перед белым прожектором, сложил руки, сжимающие перчатки, у живота. Кэтлин напряженно подняла на него буйственный, туманный взгляд и опустила. "Нет, моя семья ждет меня дома. Я быстро оправлюсь." Доктор молчал не долго. "Если за вами приедет ваш супруг, мы выслушаем его пожелания. А пока оставайтесь здесь." - врач развернулся и прошел к выходу из палаты. Мать проводила его стопы взглядом, свыкаясь с уже гаснущим светом ламп. В ее голове посреди тухнущей жижи из рассасывающейся вспышками нервных окончаний боли, сметенного куда-то в угол гама голосов и скрепучих тележек, услышанных за несколько недель посещения больницы, еле слышно тряслись какие-то естественные и неестественные ей мысли. Как отвозить ребенка? Когда отвозить ребенка? Какая погода будет в день выписки? Как теперь будут протекать обыденные дни, ведь она, откладывая, никогда прежде об этом не задумывалась. Понравится ли Альберту имя Алан, в честь ее дедушки? "Он не приедет." - держалась в блестящих пустых глазах мысль Кэтлин. Альберт позвонил в госпиталь, чтобы справиться о состоянии жены и, конечно же, дать согласие на скорую выписку. Доктор никак не отреагировал, просто спокойно повесил трубку, убрав язык куда-то подальше в глотку, отчего уголки его узких губ низко осели. Неюнную мать и малыша быстро собрали. Кэтлин смотрела через огромное стекло в полутемном коридоре, освещенном лишь этим большим окном. В белой комнате в одной из передних люлек лежал тепло одетый Алан, беспечно посапывающий широким носиком. В одной руке она держала старый, но хорошо сохранившийся багаж, другой кончиками пальцев инстинктивно придерживала стекло. К двери справа из темноты подошла блондинистая медсестра, широко распахнутыми глазами поглядывающая то на дверь, на которую она наткнулась вскинутыми руками, то на мать, так же обескураженно двинувшую головой в ее сторону. Она испугалась внезапно выскочившей белой фигуры. Медсестра, окинув ее взглядом туда сюда, мило улыбнулась броско накрашенными губами и тихонько толкнула бархатными руками дверь внутрь. Придержав правой рукой дверь за ручку, чтобы та не шумела, она прошла к колыбельке Алана, заведомо зная, что именно он и нужен, конечно, по тому, что он уже был одет. Аккуратно взяла изогнувшимися кистями и любвиобильно подняла его к согнувшимся в объятьях локтям. Скитаясь теплым взглядом по личику и одежке. Кэтлин стояла в дверях, смотря на них, опустив руки у бедер. Ее темные волосы были аккуратно зачесаны в высокую, гладкую, по последней моде, прическу. Косой пробор челки еле прикрывал невысокий лоб. "Он очень хорошенький." - радостно прошептала медсестра, не отрывая взгляда от ребенка. Потом чуть вскинула голову и взгляд на мать, снова на ребенка и совсем выпрямилась, сдержанно шепнув: "Вот, конечно, возьмите." Кэтлин не двинулась с места, лишь подняв руки, подставив ладони. Медсестра сама двинулась ей навстречу, рассекая юбкой воздух, остановилась на носочках, чуть качнулась, аккуратно уложив младенца в руках матери. "Спасибо." - инстинктивно прошептала мать, не сгибаясь, с идеальной осанкой. Медсестра прошла к двери, легонько оперев пальцы о косяк, оборачиваясь, пропуская дальше мать. "Вас уже ждет машина... Сейчас достаточно тепло, но вам всё-равно помогут укутать ребенка. Так будет лучше." Проводив шагнувшую мимо мать взглядом, она ободрительно улыбнулась ей натянутыми уголками губ. В просторном блекло-бирюзовом холле стоящей у стеклянных дверей Кэтлин живо помогала запеленать младенца другая медсестра, шурша перед ней руками. Напоследок кивнув ей, когда медсестра выпрямилась, улыбаясь с наилучшими пожеланиями, Кэтлин вышла через открывшиеся лакеями деревянные рамы и остановилась перед темной машиной. На фоне мягко блестели, переливались под зайчиками заходящего солнца зеленые деревья, больничный газон и клубы пестрых палисадников. В машине ее ждал водитель, устало крутя седой ус. Перед задней дверцей стояла прислуга, при виде хозяйки трогательно улыбнувшаяся. Она нагнулась в сторону, сминая бирюзовый подол платья, открывая серебристую ручку. Открыв дверь, она прижала переданного ребенка упитанными руками к себе, любезной улыбкой провожая садящуюся на кожаные сидения изящную женщину. И только когда уже слуга уселась поудобней рядом с миссис Уайлдер, втираясь широкими женственными бедрами в обивку, покачивая теплыми локтями тяжеленький свёрток, машина медленно двинулась вперед. Алан жил в качественном загородном доме, с теплыми толстыми стенами и большим зелёным-зелёным садом. Он был даже скорее похож не на ухоженную территорию, а целый тропический лес, через заросли которого не проглядывали соседские дома. Только солнечный свет отражался на блестящих шелестящих листьях. Поэтому домик казался чем-то ограниченным от всего мира, уединенным. Одинокие амбары, с собственными лошадьми, стучащими загрязненными копытами, овечки, белые, сложившие хрупкие ножки на сухих досках, и пыль, кружашаяся между ними. По твердо вымощенной дороге прямо к светло-голубеньким створкам окон выехала голубая под небом машина, шелестя поворачивающимися колесами. Из лакированной дверцы выскочила нянечка, придерживая ее, помогая Кэтлин вылезти с узелком на руках. В качественном пальто, она встала на узкие шпильки, окинув настороженным взглядом окна первого этажа и наконец опустив взгляд на окутанного младенца. Круглое, прикрывшее заплывшие глазки, личико, источало полное спокойствие и беспечность. "Я пойду, открою дверь..." - суетливо бормотала румяная служанка, в годах, радостно спеша на пухлых икрах к двери в дом. Кэтлин, еще раз окинув пустые окна взглядом, пошла за ней по влажному газону. На лакированных туфлях замерли зелененькие капельки, отражающие убранство прихожей, и Кэтлин, освободившая руки от малыша, сняла их, потянув за тонкую шпильку. На коврике ее ждала пара чистеньких белых туфель на невысоком, стоптанном каблучке. "Что же нас никто не встречает?" - громким веселым голосом проговорила служанка, на ходу, придерживая сверток у полной груди, скидывая туфли, меняя их на удобные тапочки. .На широкой лестнице послышались маленькие гулкие шажочки. По ней, придерживаясь маленькой ручкой за большую перилу, опустив подбородочек, сбивчиво спускалась девочка лет пяти, стуча пухлыми ножками в красных башмачках. Кэтлин опустила взгляд, сминая пальцы у юбки. "Изобель, где твои братья? - слуга наклонилась к девочке, крепко держась за сверток, прямо к ее настороженно поднятым глазам. - вы должны были еще у парадной встречать уставшую матушку, где вы пропадаете? Что за неуважение..." Девочка молча стояла у ног взрослых, держа руки за спиной. "Эндрю, Стивен? Где эти негодники? Даже фортепиано не слышно, мадам." - задорно, с бабским укором проговаривала служанка, отрывисто покачиваясь с ребенком на полных руках, высматривая кого-нибудь на лестнице и в пустой гостинной. Кэтлин, прерывисто вздохнув, с опущенным лицом прошла, переставляя тоненькие щиколотки, к широкой лестнице. Девочка провела ее широким взглядом на откинутой головке, волочась сдедом. "Альберт еще на работе, - проговорила она тихим голосом. - мальчики, наверно, без надзора совсем от рук отбились." "Не стоило мне уезжать, вы правы, - негодующе проговорила служанка, ухая, переваливаясь ближе к хозяйке. - молодые недотепы за ними неспособны углядеть, пекутся, наверно, о сегодняшнем ужине на кухне... Я сейчас отнесу сыночка в его комнату." Из столовой спешно вышла, стуча каблучками, девушка, служанка, держа руки в белых оборках в кулачке у фартука. Склоняя голову, она дрожащим голосом проговорила: "Здравствуйте, мадам." Старшая служанка окинула ее вспыльчивым взглядом, но ничего не произнесла. Тяжёлыми ногами в тапочках она зашаркала по звонким в пустоте ступеням. "Возвращайся к ужину." - медленно кивнула, тихо проговорив, Кэтлин маленькой служанке. Та, быстро кивнув, юрко развернулась и закружила бедрами в обратную сторону, к кухне. Когда широкая фигура старшей служанки повернулась влево, забравшись на самую верхнюю ступень, она вдруг уткнулась поднявшимся взглядом на спрятавшихся за высокими серыми перилами мальчишек. "Господи Иисусе... - пробормотала служанка, закатив глаза, окидывая их беглым взглядом. Руки устало тяжелели от покойного свертка. - а ну-ка, дуйте, поприветствуйте матушку. Она проделала такой долгий путь, а вы... - она прошла с тихой одышкой мимо них вверх по левой лестнице. - даже не вышли к дверям..." Мальчики, проводив ее одинаковым движением голов, перевели широкие глаза на мать, стоящую внизу, в одиноком холле. Опустив головы, они, быстро перебирая ногами, спустились прямо к ее ногам. Служанка, придерживая одной левой кулёк у плеча, правой нажала на вытянутую ручку двери. Приоткрыв, она оттолкнула её бедром и прошла в просторную тенистую комнату. Голубая люлька приветственно закачалась под весом опустившегося свертка. Полными пальчиками служанка развязала ленту, и плотный конверт опустился уголками к деревянным перекладинам, позволяя кожице малыша вздохнуть чуть лучше. Маленькие кулачки сжимали красненькие пальчики, слегка колышась над вздымающейся грудкой. Пухлые розовые губки тихо засасывали воздух. Служанка на некоторое время остановилась над люлькой, уперев кончики ухоженных пальцев в перила. Потом, вскинув голову, дернув размотавшимися по дороге, еще недавно цепко собранными в пучок на шее, волосами, открыла ящик комода, вытащив теплые ползунки и тканевый подгузник. Кинув это всё у ног ребенка, она быстренько снова обернулась к комоду, открывая кончиками пальцев коробочку, выудивая из горки металлических предметов и пуговок английскую булавку. Зажав ее крепкими зубами, она подошла к малышу, аккуратно расстегивая пуговки на его ползунках. "Шейчаш мы поменяем тебе пеленошки, и ползунотьки. Воть так..." Выудив его расставленные пухлые ручки и ножки, она сняла одежду и кинула ее легким движением пальцев на пол. "Ты не пищал, мой щладкий?.. Надо тебя покормить скорее, мамочка, наверно, пренебрегла кормлением в твой первый раз... Ту-ру-ру..." Служанка принялась напевать сквозь стиснутые зубы, расправляя в воздухе пеленку. "Воть так... Молодещ... Такой щпокойненький." Обернув сухой нежной тканью розовую попу младенца, она плотно обернула ею ножки и промежность. Придерживая левой рукой тугую конструкцую, пальцами правой руки она вытащила изо рта булавку и отодвинула большим пальцем иголку. "Вот так... Умница." Расправив поудобнее защелкнувшуюся булавку, она выпрямилась, довольно смотря на малыша. Повернувшись к новеньким ползункам, она их встряхнула и расстегнула пуговички. И когда Алан лежал уже полностью одетый и чистенький, она уперла уставшие руки в широкие бока и радостно вздохнула. Обернувшись к приоткрытой двери и снова посмотрев нежным взглядом на ребенка, она пробормотала: "Ну, что? Пойдем, вернемся к маме?". Ребенок никак не отвечал, с закрытыми глазками хватая ротиком воздух, поэтому служанка накренилась, чтобы поднять старые ползунки, и засунула их в большой карман платья, туда же, куда она кинула не грязную, но использованную пеленку. "Пойдем, пойдем..." Бережно взяв малыша на руки, она вышла с ним из комнаты, захлопнув дверь ногой. Семья Уайлдеров собралась в гостиной. Мать, устало откинув осунувшееся лицо, уселась в большом кресле, спиной к разогретому камину. Мальчики сидели слева, на широком дорогом диване, скрестив ступни в коричневых ботинках, опустив тучные взгляды в потертые томики книжек. Эндрю был заметно младше Стивена, пусть между ними и была разница всего в два года. Но они оба были медно-рыжие, их старательно зачесаные назад тонкие волосы блестели ярко-рыжим цветом на фоне сизого, вечереющего пейзажа за окном. Одиннадцатилетний Эндрю то и дело кидал тяжелый взгляд из-под сведенных светлых бровей на книгу брата. Наверно, она была интересней. Стивен был взрослее, а, значит, ему можно было читать про приключения, сокровища и отношения с женщинами. Эндрю несомненно нравились отношения с женщинами, но он читал затертый сборник детских поучительных сказок. "Такой сладкий, миссис Уайлдер. Вишневый пирожок." Служанка опустилась справа от хозяйки, на край голубого дивана. Миссис Уайлдер опустила взгляд на ребенка, не двигая головой. Он лежал совсем на ладонях служанки, не реагируя на слова. Кэтлин подняла взгляд к потолку. Ей ничего не хотелось говорить, ничем не хотелось двигать. Язык упал к челюсти, и лопатки так комфортно улеглись в полость изогнутого кресла. Теплые языки пламени бросали оранжевый свет на руки служанки и головку младенца, можно было чуть почувствовать жар горящих бревен на его румяных щеках. По ушам лился их тихий треск. Дети в едином движении подняли головы в сторону матери. Изобель смотрела на маму, сидя на колком плотном ковре, оторвав головку от прыгающих в руках кукол в красивых, фиолетовых платьицах. Потом, широкий взгляд ее карих глаз перевелся на младенца. В ее синеватых белках поигрывал теплый блеск от камина, а в медовой радужке плясали трепетные и тревожные языки. Тонкие губки мяли какие-то мысли. "Вы кормили малыша в больнице, миссис?" - ведя взглядом по ковру, спросила слуга, на что Кэтлин ответила лишь отрывистым мотанием головы. Женщина подняла на нее прямой взгляд: "Может, его покормили перед выпиской, вам не сообщали?.." И, прежде чем вытерпеть очередное качание головой, вставила: "Его нужно покормить? Смесью?". Кэтлин, медленно переведя синий, на фоне рыжего камина, взгляд на ковер, медленно кивнула головой, поджав тонкие губы. "Мамочка, когда нам можно будет поиграть с Аланом?" - нерешительно пробормотала Изобель. Энди округлил на нее возмущенный взгляд, а Стивен даже заинтересованно оторвался от книжки на мгновение. "Пф, да он же сопляк, - звонко проговорил Эндрю, хмуро поджав подбородок. - с ним не интересно играть." Изобель изумленно оттопырила трясущуюся нижнюю губу. "Не интересно играть с некоторыми мальчиками, кто в одиннадцать лет читает по слогам, Эндрю." - нравоучительно подметила служанка, прижегши мальчика взглядом, прижимая младенца крепче к податливому бюсту. Стивен позволил себе усмехнуться приоткрытыми уголками губ, не поднимая взгляда от книги. "А папа скоро придет?" - снова тихо спросила Изобель. Повисла тишина. Служанка заскакала напряженным взглядом с одного ребенка на другого. "Маме нужно отдохнуть". Она вскочила с ребенком на руках. Повернулась туда-сюда, оглядывая чужие пустые руки. "Папа будет только поздно вечером, - проговорила Кэтлин, выпрямляясь, подтягивая тело упершимися в подлокотники руками. - к ужину. Да, Луиза, можешь пойти, приготовить Алану смесь." Повела рукой, повелительно провожая подол платья женщины, а затем было подалась вперед, чтобы встать, но остановилась, провожая поднятым взглядом уходящую фигуру Луизы. Снова уставившись взглядом в ковер, она опустилась в кресло, сложив руки на подлокотниках. Луиза тяжело прошлась от арки в гостиную до дубовых потертых дверей столовой. Задумчиво, она остановилась перед ними, не поднимая глаз, покачала головой и строго застучала мясистым кулаком о дерево. За дверью послышалось цоконье шпилек о кафель, а когда двери раскрылись, юная служанка зашептала: "Извините, простите, я сглупила." И тут же ускакала обратно, к двери в кухню, откуда доносилось гулкое кипение и густой пышащий запах. Старшая слуга, устало качнувшись назад, закатила глаза, но затопала вслед за девушкой. "Генриетта, включи газ, - бросила женщина, наклонившись к проёму в кухню. - на отдельной комфорке, для ужина ребенку." Юркая стройная девушка оглянулась на нее, задумчиво провожая ускользнувшую фигуру взглядом. Она вновь застучала тапками по ступеням, дыша горячим сбивчивым дыханием в лицо ребенку. Она зашевелила беззвучно губами, будто сетуя. Когда она поднялась в комнату, то положила его в люльку и уткнула потеплее одеяльцем. Бросив в пол оборота на него суетливый взгляд, она отвернулась и задумчиво покачала головой и, еле передвигаясь через выход, отодвинула медленно дверь нараспашку, так ее и не закрыв. "Кашка вскипела?" - настойчиво спросила Луиза у служанки, уперев свободные руки в боки. "Да, мадам, почти." - смятенно оглядываясь из кухни, ответила Генриетта. Женщина напряженно окидывала ее взглядом, покручиваясь к проему в кухоньку и к обеденному столу. Энди нетерпеливо неслышно стучал ложкой и ножом по скатерти, прожигая служанку и сидящего перед собой брата насупленным взглядом. "Мама, когда мы будем есть?" - пробормотал он в сторону матери, поправляющей тарелки и огромное блюдо с запеченой индейкой под зеленым блестящим укропом. "Папа переоденется и спустится." Эндрю надул губы, хмуро смотря в свою сияющую эмалью тарелку. К столу из раскрытых дверей пробежала Изобель, спешно переставляя сильными ножками в белых колготках и красных башмачках. Уперевшись пальчиками о толстую столешницу, она закинула левую ножку на перекладину в круглом стуле и запрыгнула на плоское сиденье. "Генриетта, поскорее... Да дай я сама тогда, всё." - Луиза шмыгнула в кухню, открывая шкафчик, доставая бутыль. Маленькая служанка отодвинулась от нее, вытирая руки полотенцем, таращясь глупым взглядом куда-то ей в подол. В проём двери вплыл из темноты выключенного света в доме отец. Все тут же повернули к нему головы. Он стоял ровной фигурой, подогнув левую руку. Оглядывая каждого. "Добрый вечер, папа." - звонко проронила Изобель. "Добрый вечер, отец... Добрый вечер, отец..." - отозвались два брата. Кэтлин подошла к нему, приобнимая левой рукой за фланелевую рубашку. "Здравствуй, дорогой." "Добрый вечер, мои дорогие." - улыбчивым тоном вторил мужчина. Кэтлин зацокала обратно к своему стулу, подле главного отцовского места. Мужчина последовал к своему сидению. Стул был отодвинут, он встал перед ним, уперев кончики пальцев у тарелки. Наконец, медленно опустился. Пока дети нетерпеливо глядели на блюда, из кухни выскочила Луиза с теплым бутылем в руке и мельком уставилась на хозяев. Уведя взгляд, она поклонилась, уперев кулак с бутылкой в передник. И тут же проскочила к двери, ударив легонько склянкой и левой пухлой ладонью о резное дерево. "А Алан не будет есть с нами?" - произнесла Изобель, сидя в конце длинного стола из темного дерева, сложив ручки у вилок и ложек, смотря прямо на сидящего вдалеке отца. Служанка повела левым глазом чуть назад. Кэтлин опустила взгляд. "Он еще слишком маленький, чтобы даже сидеть, дорогая, - помедля, зашевелила губами она. Дверь за Луизой громко захлопнулась.