Инквизитор Лавеллан

Незначительная мелочь в культурной жизни Севера, которую на Юге не потрудились правильно растолковать.

***

      Коул приходит незаметно. Алларос каждый раз тщетно пытается услышать его шаги, но начинает подозревать, что Коул не ходит, а парит над землёй, только имитируя ходьбу, и от этого становится жутко. В клане его учили различать опасность по шагам, но что делать, если их нет? Дыхания, кстати, тоже.       Коул не садится, как сделал бы любой человек на его месте, а продолжает стоять, возвышаясь над Алларосом. Они одного роста, но когда люди (и духи, притворяющиеся людьми) так гнетуще молчат в его присутствии, Алларос сразу кажется себе ужасно маленьким. Он откладывает отчёты о поставках, необходимых в столь огромной крепости, сплетая пальцы перед собой. Хочет звучать спокойно, когда спрашивает: — Тебе нужно что-то, Коул? — Свет Тени мешает. Яркий, переливающийся, громкий, слепит глаза, тяжело смотреть. Не могу увидеть боль, чувствую, что она есть, не вижу, не понимаю — где, — голос у Коула странный, пробирающий до мурашек шёпот. Сочетающий бесцветность, как весь облик хозяина, и эмоциональность, когда он проговаривает чужие воспоминания и боль. Алларос не находится с ответом. На самом деле, трудно о чём-то говорить с Коулом, а молчать, вытаращив глаза, даже для долийца невежливо. Он осторожно интересуется: — И что ты чувствуешь?       По Коулу также невозможно понять, какими будут его следующие слова, полы огромной шляпы закрывают всё лицо. Коул говорит, что любит смотреть в глаза тем, кому помогает, но к чему тогда шляпа? Она же мешает. Алларос подозревал, что Коул понимает выражение «смотреть в глаза» иначе, чем он и окружающие. Проще от этого не становится, но хотя бы понятнее. Вроде. — Треск костей, — тихо говорит Коул. Аллароса пробирает до мурашек, он тоже слышит треск. Но быстро понимает, что это всего лишь хруст затёкших позвонков. Ему стоит меньше сутулиться, чтобы не пугаться каждый раз так сильно. Коул молчит недолго: — Слишком много держишь на себе, весь небосвод вместе с Брешью. Не выдерживает, начинает идти трещинами. Сломанные кости не срастутся. Нужно помочь, приподнять небо, но я не знаю как, — он трясёт головой, шляпа сбивается и наконец видно глаза. Прозрачные и светлые настолько, что кажутся белыми, без красных веток на яблоке, водянистые какие-то, почти рыбьи. Чёрный зрачок ввинчивается в голову шапкой гвоздя. Смотреть Коулу в глаза трудно. — «Отпустить поводья», они это так называют. Попробуй. Начнёт душить, если держать долго в руках, позвоночник сломается пополам, если небосвод давит. Попробуй. Я не знаю, как. Но Дориан знает. Наверняка, — резко сообщает, уверенностью вместо сметения бросается в Инквизитора, понимай как хочешь, я сам уж точно всё знаю, но не смогу сказать это вслух так, чтобы понял и ты. В этом деле куда лучше справился бы Солас, но и Алларос не привык пропускать мимо ушей слова Коула. Он кивает и мысленную зарубку делает на всякий случай. А Коул уходит-пропадает-растворяется-исчезает — всё вместе и по-отдельности тоже. Потом сложно вспомнить, о чём они говорили.       Алларос смотрит на отчёт, чернила расплываются перед глазами, вторые сутки он не может выспаться, всё время поднимает странная, чуждая его природе, тревога, заставляющая не один час просидеть на балконе личных покоев. Он Инквизитор всего неделю и до сих пор не может привыкнуть, что теперь ответственен за весь мир. Край уха непроизвольно дёргается, когда ему кажется, что он слышит треск огня. Или это был хруст костей?

***

      Слова Коула Инквизитор Лавеллан вспомнил, если Фен’Харелл не даст соврать, через месяц. — Что значит «отпустить поводья»? — любопытствует Алларос. Дориан моргает пару раз, будто мираж согнать пытается, хмыкает после. Наигранно, как понимает Алларос, от удивления, которого не хочет показать. — Смотря какую часть света брать, — с видом философа начинает Дориан, чуть прищурившись. — На вашем варварском Юге — неминуемую смерть от вставшей на дыбы лошади или падение из седла, если накануне не выспался. — А на твоём просвещённом Севере как? — поднимая бровь, подначивает Алларос. Игриво почти, без сарказма. Дориан состроил важную гримасу. — «Опустить поводья» — неправильный перевод с тевене фразы, бывшей когда-то крылатой. В оригинале: «снять фибулу», застёжка такая, для плаща, а примерный смысл: «отдаться во власть искушения». — Как связаны искушения и застёжки на плащах? — не понял Алларос. Дориан же картинно вздохнул, но в глазах мелькнуло истинно павуское выражение предвкушения возможности всласть проехаться по родине.       Для Аллароса, тёмного во всех смыслах эльфа, оставалось загадкой, почему Дориан, не упуская никогда такую возможность, продолжает называть себя патриотом. — Столетия назад в Магистериуме была мода носить дорого-богато расшитые плащи, и чем они претенциозней, тем, как считалось, больше у магистра влияния. Делали не из шерсти, как в Ферелдене, но под тяжестью всякого рода вензелей, плащи становились неподъёмными и ходить в них представлялось пыткой, не говоря уже о простых радостях жизни. Однако если отстегнуть фибулу, ты волен становился делать, что хочешь, и на первом месте, разумеется, стоял секс. Главной причиной смены моды с этих плащей на более скромные мантии, — тут он погладил рукав с иголочки сшитой, и не сказать, чтобы очень скромной, белой с синим мантии, — как мне видится, послужило то, что эти тряпки были на редкость безвкусным кичем. Хуже придумают только орлесианцы, — Дориан морщится, словно ему наступили на ногу, останавливаясь у одной из лавочек в саду Скайхолда. Обычно неподалёку бродили адептки и жрицы, но сейчас, видимо, день выдался небогатым на молитвы. Дориан выразительно покосился на лавочку.       Алларос без уговоров сел, осторожно устроив неправильно сросшуюся после давнего перелома ногу, которая чуть что начинала ныть. Он мог стерпеть боль, какой сильной она бы ни была, но Дориан ни о чём подобном не желал даже слышать и настаивал на сидячем отдыхе, чтоб не дай Андрасте он снова что-то сломал, неуклюже прихрамывая. — Как я уже говорил, эта фраза давно вышла из обихода в Империи, а на Юге её поняли неправильно, что меня совершенно не удивляет. Где ты вообще это услышал? Неужели среди той груды макулатуры, которую вы называете библиотекой, нашлось что-то стоящее о культурной жизни Империи?       Алларос расслабляет плечи и откидывает назад голову, подставляя лицо лучам холодного горного солнца. Ужасно хотелось уснуть прямо здесь и не просыпаться месяца два. — У тебя замученный вид. — А ты злишься. — Конечно злюсь, — невозмутимо отвечает Дориан. — Твои, так называемые, советники без тебя нос вытереть не решаются, всегда куча дел и поручений, а результат вижу один я. Ты едва на ногах держишься.       Алларос тактично промолчал. Во-первых, спорить с Дорианом, как он успел выяснить, было бесполезно. Во-вторых, не хотелось спугнуть пришедшие покой и умиротворение, столь редких гостей в его жизни.       А в-третьих, день был слишком хорош. — Значит, я попробую «снять фибулу», как говорят у вас в Империи, — прищурив глаз, говорит Алларос. Слабая ухмылка прорезалась ножом, рот был обезображен шрамами столь же сильно, как и остальное лицо, но Дориан Павус, сидя рядом с новоиспечённым Инквизитором неожиданно для своей искушённой, как он считал, души почувствовал симпатию, явно выходившую за рамки дружеской. — А я тебе в этом помогу, — скрывая смятение, довольно отвечает Дориан.