Dark Horse

      Думаю, что юмор — это часть того, что спасает нас от отчаяния. Когда я загнан в угол, я не могу придумать ничего лучше того, чтобы просто улыбаться. Смеяться и веселиться. Ведь в тот самый момент, когда зрачки сужаются, а отчаянно-сумасшедший взгляд сменяется холодной маской безразличия, мы понимаем, что такое эмоция. Сгусток абстрактной субстанции, которая пропитывает наши кости, заставляя содрогаться нутро от инородного вмешательства.       Многие из нас хоть раз задумывались о том, чтобы отречься от этого вмешательства. Как содрать запекшуюся кровь с раны, заставляя кожу гореть, а кровь хлынуть с новой силой. Но также приходит и осознание последствий.       Осознание Осаму — это тяжелая улыбка, означающая, нет, кричащая, что грядет что-то более серьезное, чем эта пощечина. Шатен понимал, что в принципе заслужил этот удар. Он поступил мерзко, не сказав ни слова. Он просто исчез после того звонка. На добрых три года. И все это время Чуя его проклинал и ненавидел. Это остро прочувствовалось в его фразе. Понимал, что заслужил. И заслуживал такого отношения к себе. Ребра сводило от того, что он будет принимать боль от Чуи. Он не хотел ее принимать. Натерпелся и нового опыта не жаждет.       Но глубоко в душе он навзрыд кричал и задыхался от слез. Он опять потерял близкого человека. Из-за потери другого близкого. Иронично. Осаму хотел смеяться сквозь слезы с собственной удачи. Он никогда не верил в слова фанатиков, что Бог любит всех. Он не мог понять этого. Ведь если Бог и существовал, он не любил ни его, ни его брата. Он хотел верить, что есть что-то лучшее дальше. Но не мог. Не мог себя заставить поверить, да даже представить. И беспомощность даже в такой мелочи убивало все то, что так старательно взращивалось годами. Если бы он мог встретиться с собой в пятнадцать, он бы долго… Долго. Очень долго бы извинялся. Дазай не смог сохранить ничего из того времени. Потерял все то, что жаждал найти. И осознание этого служило молотом, вбивая мысль о неизбежности зла с каждым разом все сильнее.       Щека все еще болела. Возможно, он нанесет мазь. Возможно нет. Он не знал. Так как Чуя вернулся в комнату, встретиться с Федором не получится. Больше ему незачем находиться на этом этаже. Развернувшись, парень вернулся к лестнице и прошел еще один пролет. Алкоголь начинал действовать крайне медленно, и Дазай злился, что не мог просто списать эту сцену на пьяный бред или представить, что Накахара — это какой-то другой парень. Беспомощность стала его сестрой за эти года. Ему следовало бы привыкнуть. И, видимо, придется привыкнуть, ведь парень больше не знал, как еще жизнь может его избить. Он больше не хотел прибегать к слезам. В следующий раз он не сдастся обстоятельствам. Пройдет время. Дни, недели, а может и месяцы, но он привыкнет. Привыкнет к большой ране в его душе. И возможно тогда он сможет думать об этом с улыбкой. Мысли преследовали его до комнаты. Он был бесконечно благодарен отцу за возможность иметь личную комнату. Ни с кем не приходилось делить пространство, ни с кем сверяться во времени. Но что важнее, никто не причитал о его состоянии или состоянии его комнаты.       Он знал крайне малое количество людей, которые долго смогли терпеть его. Но были те, кто принимал его всего. Огай и Рико всегда были рядом. Дарили заботу и уют. Он смутно помнил свое раннее детство. Но отчетливо помнил пустоту и холод. А потом стало тепло. Огай читал с ним книги в гостиной, Рико приносила им печенье с чаем. Он любил теплые воспоминания своего детства. Но подростковые годы он бы никогда не смог назвать теплыми. Стало холодно. Ужасно холодно.       Мурашки пробежались по коже Дазая. Он оставил окно открытым. Точно. Разувшись, парень оставил обувь у двери и побрел в глубину комнаты. Она не была большой. Он и не просил о чем-то большом, ему и этого хватало. Когда время придет, он ляжет в холодную землю. Там будет столько места, столько он пожелает.       Огай любил своего сына и хотел дать ему всё самое лучшее. Он помнил то, в каком состоянии шатен был все эти три года. Помнил и то, как не мог достучаться до сына, когда тот несколько часов проводил в ванной в раздумьях или же прострации, пока капли воды мочили волосы и кожу, а затем стекали, каждая по своему пути. Как подросток запирался у себя в комнате и проводил там весь день, просто сидя и всматриваясь в одну точку, пока мысли о случившемся утаскивали его всё глубже в пучину отчаяния. Он может представить, но так никогда и не поймет, каково было сыну. Дазай не подпускал к себе никого, словно изолировался от окружающих. И даже если родители были рядом с ним физически, ментально он с ними не находился. Он от своих мыслей и слов бежал, что уж говорить о других людях. Он не хотел слышать, что все будет хорошо и нормализуется. Не будет. Больше не будет хорошо. Как мир мог быть солнечным, когда самый яркий человек не в нем. Но мир мог. Люди могли. И природа тоже. Не было недели дождей. На другой улице даже не слышали о том, что произошло. Все жили спокойно. И у каждого был свой яркий человек. А у Дазая нет. У него не было больше причин видеть этот свет. Но и уйти он не мог. Тогда появилась беспомощность? Или когда новость только настигла его? Или когда его собственная жизнь всё продолжалась? Он не знал. Но определенно когда-то тогда. Его душа плавилась, словно свеча. А на кровать стекали слезы. Счастье дорого дается, и мальчик не был готов к этой цене.       Осаму практически не притрагивался к еде. Голод не настигал его. Не успевал. Распорядок дня шатена скатился до постоянного сна. Он никогда не думал, что может столько спать. Так же, как и не представлял, сколько он может плакать. «Я уже на пределе, и не знаю, что ещё можно сделать» — он повторял это как мантру. С этой мыслью он засыпал и просыпался. С ней же выходил из комнаты. Она висела над ним, когда он стоял в туалете или умывал лицо. Отец переживал за него. Мать тоже. Дазай знал это. Не мог не знать. Она исхудала за все время, что он запирался. Сколько же прошло времени… Ему отчаянно хотелось к брату. Влететь в его объятия и прижать к себе. Не отпускать в эту чертову поездку в Токио. Привязать и не выпускать дальше своей комнаты. Но он не мог. И не сможет больше никогда.       Односпальная кровать была не застелена. Простынь съехала и куском свисала с кровати, одеяло было свёрнуто в комок и лежало у изножья, а подушка так и вовсе под столом. На пол он не стелил ни циновку, ни какой-либо другой утеплитель. Крупная плитка холодила ступни и помогала проснуться. Хоть комната находилась в северной части корпуса, его окно закрывали шторы шоколадного оттенка. Тень помогала всему этому бардаку не бросаться в глаза. Под потолком была приклеена гирлянда. Он подумывал клеить светодиодную ленту, но гирлянды были роднее. Когда шатен только зашёл, то сразу включил ее и начал настраивать цвета. Теперь комната не была темной. Красные и оранжевые лампочки освещали пространство, окутывая его одновременно теплым и холодным светом. Он не задерживал взгляда на свалке, что тут творилась. Разбросанные вещи, незаправленная кровать и грязный стол, заставленный бутылками от газированной воды и упаковками от бич-пакетов. Чудо, что не завелись тараканы или другие прелести животного мира.       Обитель затворника была соединена с небольшим помещением. Наверное, единственный уголок этой комнаты, где всегда было стерильно чисто. Санузел. И, в отличие от остальных комнат общежития, он был совмещенный, что давало меньшее пространство. Но шатен не жаловался. Незачем. Дверь в ванную закрывается за кареглазым. Он не переодевался. Все так же на нем была водолазка с футболкой поверх и приталенные черные джинсы. Ступни, которые успели вспотеть, оставляли небольшие пятна на полу.       Тонкие пальцы нажимают на выключатель, зажигая яркий холодный свет. Слегка прищурившись от резкого контраста в освещении, Осаму смотрел в зеркало над раковиной. Глаза наконец-то привыкают к свету и всматриваются в зеркальную поверхность. На щеке выступили кровавые подтёки. Достаточно крупные, и он предполагал, что если дотронется еще, то новые не заставят себя ждать. Подушечки пальцев дотронулись до кожи. Холод рук и прикосновения к горящей коже отозвались мурашками по спине. Приятно. Осаму прикрыл глаза и с упоением вжимал пальцы в ноющий участок. Кофейная радужка глаз была темнее. Возможно из-за освещения. А может из-за состояния шатена. Дазай не думал. Не думал и тогда, когда не стал наносить мазь на щеку, а лишь сипло выдохнул. Он не отворачивался от зеркала, когда стягивал с себя одежду. Не отводил взгляда от своего тела. Наблюдал за мышцами, которые напрягались. Красиво ли?       Открыв душевую кабину, юноша отсоединил душ от стойки и облил водой все стенки, а после и пол, смывая стекшую воду. Шагнув на мокрую плитку, он закрыл дверь и настраивал воду. Достаточно горячую, чтобы согреться и ощутить тепло под кожей. Он упирался на стену, но та была слишком холодной. А когда стоять в вертикальном положении стало тяжело, он сел на корточки. Сжавшись, он направлял лейку душа себе на плечи. Вода согревала кожу. Его правая сторона уже была красной от температуры. Ему не нравилось разделение в цвете кожи, ведь левая сторона сохраняла свой бледный тон без горячего воздействия воды, но долго мочить другую сторону он не мог. Неудобно. До смешного просто. Струи воды обжигали спину и плечи. Грудь и живот. Бедра и пах. Было тепло. Он не знал, сколько просидел, но зеркало успело запотеть, а комната наполнилась густым паром. По всей видимости, это длилось дольше 15 минут.       Поднявшись, он выключил воду и вышел из душа. Обтерев тело полотенцем, Осаму вышел из санузла, держа в руках кучку из одежды. Она брошена куда-то в сторону тумбочки. Комок одеяла распутывается, и оголенное тело быстро накрывается плотной защитой. Оно само свернулось в позу эмбриона. Дазай вовсе не чувствовал холода. Осаму вовсе не боялся. Ему вовсе не мерещился преследователь.

***

      Чуя стоит за дверью и сжимает кулаки. Он устал. Ему надо сделать домашку. Но настроения нет совсем. Дазай как будто забрал всю оставшуюся энергию. — Как он посмел назваться моим другом?! После всего, что он сделал! После того, как исчез! — мысли проносились в голове парня. Они все были негативные и лишь давили на и без того измученного юношу. Накахара переводит сбившееся дыхание и поднимает взгляд. На кровати сидит Достоевский и внимательно наблюдает за ним. Лиловые глаза были практически незаметны, как и сам Федор. Но Чуя чувствовал на подсознательном уровне, что парень еще не ложился спать. — Все ещё не можешь привыкнуть к разнице во времени? — Чуя говорил спокойнее, чем некоторое время назад. Его выдавали только изредка подрагивающие уголки губ, но из-за темноты этого не было видно. Он решил включить ночник, который стоял на столе Федора, чтобы хоть как-то видеть комнату и собеседника. — Есть такое, — Федор не стал спрашивать ничего по поводу небольшого шума. Ему это было неинтересно, и выгоды в этом не было. Это были их проблемы. И им решать. Каждый должен справляться сам. Иначе не выжить в этом мире.       В комнате стало чуть светлее, вместе с этим пропало ощущение позднего часа, хотя маленькая стрелка часов возвращала к действительности, передвигаясь мелкими шагами от двенадцати к часу ночи. Накахара кинул сумку возле ножки кровати, а сам взял лекционные материалы и тетради. Домашнего задания было много, но Чуя не был глуп, а значит расправиться с заданным ему не составит особого труда. Но все же, все зависело от объема, а не от умения быстро усваивать материал. Полный разбор слов, заданный по СРЛЯ, занял у него почти три часа. А с функциями возникли просто колоссальные проблемы. Даже из группы никто не знал, какие там функции. Получался бред. То ли это сигнификативная. То ли перцептивная. С подбором проверочных слов было легче. Немного. В любом случае, то, в чем он не был уверен, писал карандашом. Он уже жалел, что взял лингвистическое направление. — Федор. А ты свои работы уже сделал? Что вам вообще задают? — парень развернулся, грудью прижавшись к спинке стула. Накахара смотрел на соседа. Тот сидел в углу, упёршись в стену. Из-за интенсивных тренировок Чуя даже не видел, чтобы Достоевский занимался домашкой. — Я уже все сделал. А задают не так уж и много. Несколько задач, выражений. И две лабораторные сделал, — Достоевский стал загибать пальцы, показывая небольшое количество работ. Но Накахара как-то подсознательно чувствовал, что дело не в количестве, а в объеме. Впрочем, как и у него самого.       Чуя устало выдохнул. Уже было начало пятого утра, а он только закончил с домашним заданием.       Все проходило хоть и в новой, но рутине. Каждый день поглощал меня все больше и больше в жизнь академии. Со мной в группе было много хоть и разных, но интересных людей. Адлер, парень из заграницы, довольно весел. Он позволял себе прогуливать пары и убегать с территории академии. Если бы не его брат, то парня наверняка бы исключили. Я всегда вспоминал его с улыбкой.

***

      Подушечка пальца скользит по экрану, проматывая сообщение и печатая дальше.

«В столовой был случай. Один из старших классов начал потасовку. Директор тогда находился там. Видел бы ты его лицо! Я даже не знаю, как передать. Приезжай и посмотри сам! Я серьезно, бросай свое грязное дело под названием работа и приезжай. Здесь столько классного и интересного, что я не расскажу в двух словах»

      Телефон вибрирует, и на экране вспыхивает окно входящего звонка. — Привет. Совсем пропал. Легче сдать все нормативы в один день, чем тебя поймать в сети. Как ты? Как работа? — Накахара оперся на кирпичную стену и смотрел в глубину парковой зоны. Прошло уже 5 дней с той ночной встречи. Сегодня он не пошел в зал. Решил больше заниматься по учебе. И уже свободное время отдавать залу. Хоть и не сказать, что у него был большой выбор.       Тихий вздох проносится по комнате, а пальцы нажимают кнопку громкой связи. — И тебе не хворать. Я в порядке, спасибо, что поинтересовался, бывший муж. По комнате проходит подавленный смех. Блондин отошёл к окну, а собеседник все продолжал заходится приступами смеха и иканиями. — Да ну тебя. Я же серьезно, чего сразу подшучивать. Расскажи, как день, что нового? Из тебя что, слова клещами нужно вытягивать?! — студент-спортсмен выдохнул дым в прохладу сумерек и стал слушать ответ. — Рассказывать-то и нечего. Дом, работа. Работа, дом. Пока цел и здоров. Дальше не знаю. — У меня через месяц будут соревнования. Пятнадцатого июля буду ждать тебя. Сможешь?       Мужчина вернулся к телефону и снял его с громкой связи, поднеся аппарат к уху. Голос Накахары вызывал лишь приятные эмоции, а вот выдохи дыма, наверняка сигаретного, не радовали, а только огорчали. — А ты неплохо так прокачиваешься. Даже соревнования, не турниры. Знаешь же, что буду, — он тепло улыбнулся, хоть и знал, что брат его не видит.       Успех. Блять, что ещё сказать. Накахара не стал говорить, что турнир — это более ответственная хрень, нежели соревнования. Он ведь пытался его поддержать, да? Или мужчина лишь подкалывает его? — Чё, больше ничего не скажешь? — выдыхание и ворчание собеседника удивило блондина. — Иногда я поражаюсь заскокам в твоём настроении. Начал, как шут, потом вроде бы и интересовался жизнью брата, а теперь куришь и причитаешь о чем-то непонятном. Воистину поразительное комбо, — парень вышел из комнаты, переместившись в спальню и упав на прохладные простыни кровати, приготовился слушать все. — А ты как всегда проницателен. Ворчать не надо. Это только парочка сигарет. Все в порядке, — Накахара опустил голову и, повертев ею в поиске скамейки, цыкнул обнаруживши на ближайшей воркующую пару. — Я вроде бы в норме. Дышу. Уже что-то. Недавно с лошади упал. То ещё удовольствие. Лодыжку подвернул. Теперь твой любимый братец на больничном и может полностью окунуться в учебу и головную боль. Блондин лишь хмыкнул издевательски посмеявшись. Пальцы принялись комкать кончик простыней.       Мужчина поворачивает голову к окну. Звёздного неба не было видно за сводом облаков и туч. Ссора богов начинала разгораться, а смертным предстоит подставиться под ливни проигравшей стороны. Свинцовые тучи сходились в сражении, набегали друг на друга, выкидывали недовольные крики. Так было написано в каком-то школьном романе, который Кенсуке читал очень давно. В этом было что-то красивое, если честно. Раскаты грома слышатся вдалеке. Капли дождя попадают на стекло, а шум стихии усиливается, не оставляя надежды на сухую погоду. — У нас дождь начался. Завтра поеду на машине, наверное. Если она ещё жива, — они говорили уже около часа. Говорили обо всем и ни о чем сразу. Он за это и любил разговоры с братом. В его компании было комфортно даже молчать. Давно они не сидели вместе. — У тебя же Subaru? — Да. Пока ещё не планирую ее менять. Нормальная машина, смысл? Да и тебе она нравится, — блондин помнил, как сиял маленький рыжик, когда он только купил машину. «Ты самый крутой, старший брат! Когда я вырасту, то буду как ты!».       Воспоминание вызвало улыбку. Чуя всю жизнь стремился быть как он. Шаг за шагом, год за годом. Гордостью полнилась его душа. Он учился всему тому, что умел Кенсуке. Повторял фразы. О боги, блондин помнил, каким гордым был Накахара, когда он случайно нашел его блокнот цитат. Его цитат. — Аро-нии самый умный! Кто-то должен был запечатлеть это! Я стану известным и буду всем говорить о тебе! Что уж таить, ему нравилось такое отношение. Чувствовал себя особенным. Хоть он и знал, что итак особенный для Чуи. Всегда будет особенным. Так же, как и рыжик для него.       — Ещё бы. Задние сидения шикарны. После экзаменов мы обязаны съездить с тобой куда-то. — Чуя, ты же знаешь, что можешь в любые выходные ко мне приезжать? — парень садится в позу лотоса и ждёт ответа брата. — Конечно, — Накахара тепло улыбается. Брат — самый близкий человек. Он знал, что Кенсуке его примет с радостью, хоть Чуя уже мог сам о себе позаботиться. — Давай уже закругляться. Говорим уже дохрена и трошки. По возможности приеду.       Тихий смех, и вызов сбрасывается. Блондин поднимается с нагретого места и отправляется на кухню. Чайник всё ещё теплый и кружка наполняется кипячёной водой. Четыре ложки сахара сливаются в танце с заваркой. Чай получался приторно сладким, но ему было в самый раз. Чуя часто наседал по поводу количества сладкого песка в жидкости, но что-то исправить так и не смог.       Ноутбук освещает лицо юноши, пока тот просматривает видео с поединков. Лента Ютуба кидает ему множество стримов и записей с соревнований разных уровней. Он ночи просиживал перед экраном монитора, вписывая в блокнот тайм-код нужных моментов из различных записей. Что-то ему нравилось в исполнении, а в чем-то он видел пользу для себя. И если это можно выучить, пересматривая и повторяя — он это сделает.

***

      Трель будильника проникает в сладкий сон и тревожит сознание. Рука рефлекторно берет телефон, а пальцы скользят по экрану и выключают звук. Молодой человек, бариста, не видит ничего хорошего в том, чтобы просыпаться рано утром. Сон — это то приятное место, где тебя никто не трогает. Ни больные мышцы и ноги, ни надоедающие высокомерные козлы на дороге. А главное, там безопасно и тихо. Сны — это та редкая часть жизни мужчины, которая безопасна. Хоть в данный момент он и не видит ничего кроме темноты, он не хочет уходить. Даже резкий сигнал водителя, проезжающего под окнами, не заставил подняться. Дрёма настигла его в начале утра. В ранних сумерках, когда на часах было 4 часа и 37 минут. И будильник, кричащий в устрашающе ранние 8 часов, вряд ли бы стал разумной причиной подняться. Он заставил себя встать только спустя час.       Что, собственно, происходило дальше, подобно классике сонного и злого человека. Парень засыпал содержимое пакетика кофе «3 в 1» в чашку, добавив еще две ложки сахара в смесь. Он отправился в ванную умываться, да и в принципе приводить лицо в порядок. Мятный вкус зубной пасты оседал на языке. Он листал новостные ленты, не зацикливаясь на чем-то конкретном. Сплюнув густую пену и вытерев губы, он вышел из ванной, не забывая потушить свет.       На момент того, как чайник закипел, блондинистый мужчина надевал кофту с рукавами три четверти и застегивал джинсы. Автоматический переключатель щелкает и чайник выключается. Залив кипяток в кружку, Кенсуке выходит на балкон, пролистывая каталог Rakuten.       Содержимое чашки было в желудке к моменту выхода из квартиры. Ключи в кармане и бумажник в рюкзаке. Трамвай, подходящий к остановке, заставил бежать. Машину он не взял сегодня. Скорее из-за нежелания, чем из-за весомой причины. Успев запрыгнуть в транспорт, мужчина сел на свободное место у окна. Кенсуке часто задумывался над тем, что действительно хотел: постоянных боёв или ранних подъемов для работы бариста? Этот вопрос оставался открытым даже во время самих занятий.

***

      — Латте с соленой карамелью. Девушка лет семнадцати забирает стаканчик, закидывая купюру номиналом в 1000 йен в корзинку, оформленную под спящего барсука.       Время пролетает быстро, когда ты в спокойствии, и замедляется, когда в напряжении. По такому принципу проходил жизненный путь Кенсуке. Опоздание на час у него вычтут из зарплаты, но это не особо волновало парня. Директор и повар на кухне в этом кафетерии была хорошей подругой парня. Она как никто понимала, что деньги нужны всем и каждому, а потому и согласилась взять парня к себе на работу. Дабы не действовать в убыток себе, оба договорились о зарплате. Заработная плата в договоре была выше обычной ровно на ту сумму, которую вычитали за опоздания. Тем самым если Кенсуке и опаздывал, то не сильно переживал по этому поводу. Но было последнее условие. — Подойди ко мне. Поговорим. Причины опоздания, должны были быть уважительными.       Девушке на вид не дашь и тридцати, но властные черты характера созревали в ней с самого детства. Темно-каштановые волосы на сей раз были собраны в тугой пучок и спрятаны под шапкой-колпаком. Глаза цвета молодого изумруда метали искры, но в глубине зрачков ему удалось увидеть сострадание. Кенсуке это раздражало, но и поделать с этим он ничего не мог.       Оставив на своего напарника немногочисленных любителей кофе, парень ушел в сторону кухни. Следуя за девушкой, он уже понимал, что поговорить удастся только в кабинете. В комнате, которую и кабинетом назвать сложно. Стол, лампа и стеллаж с важнейшей документацией. Большую часть своих рабочих часов шатенка проводила на кухне. И каждый раз убегать в главный, находящийся на втором этаже, кабинет, было трудозатратно. — Мин Джинг, просто запиши вычет и… — договорить ему не дали. Даже не обращая внимания на манеры и приличия, китаянка села на край стола, сняв колпак. — Так больше не может продолжаться. Тебе следует обратиться в больницу. Мы все переживаем за твое состояние. А потому… — Мин, иногда я думаю, что ты мой личный надсмотрщик. Да и кто, кроме тебя, будет следить за этим телом? — пользуясь приемом самой девушки, парень перебивает и скрещивает руки на груди, а на лице сияет улыбка во все тридцать два, что сбивает столку. Аро знал, что последует после. И крайне не хотел этого разговора, всем своим видом стараясь направить его в другое русло. — Как минимум, я и Чуя, — женщина смотрела на бариста с укором, словно объясняла очевидное трехлетнему ребенку. — Он не знает, — Кенсуке не любит поднимать темы, которые скрывает от брата, но вряд ли Мин Джинг сейчас волновал факт секретности. — Почему? Неужели он не замечает этого? — Мы не живём вместе, он взрослый парень. А на видеосвязь я не выхожу. Ему не стоит переживать из-за этого. И тебе тоже, к слову, — Аро не первый раз вел подобный диалог с Джинг, и он устал повторять одно и то же. Он не изменит своего решения. Не станет благодаря великому чуду радостней и сговорчивей. И сколько бы его подруга ни говорила с ним, это останется аксиомой.       Девушка мысленно взвыла. Характер Кенсуке был сложен и непонятлив для всех. Это был саркастичный и ироничный, отчуждённый от радостей мира и высокомерный человек. Она искренне не понимала, почему мужчина так старательно избегает лечения. А теперь еще и в курсе, что младший брат того ничего не знает. Мин Джинг знакома с ним пару лет, но и за это время поняла, что он не изменится. Ну вот в чем она была неправа, когда сравнила его с трехлеткой? — Ладно. Это твое решение, и я не вправе на него влиять. Возвращайся в зал.

***

      Напарник справляется с работой, в то время как Кенсуке бегает в зале в качестве официанта. Старший официант уехал домой на скорой. И пусть сломанная пятка, в качестве оправдания, была чем-то новым на практике Аро, но и против работы он не был. Официантом и получить можно больше. Ведь «На сколько наговорю, столько и получу».       Заведение, имеющее сравнительно небольшие размеры, привлекало многих посетителей. Подростки, заходящие среди пар и уроков за кофе и быстрым перекусом. Мужчины и женщины, примерно ровесники, брали обед, а некоторые позволяли себе и завтрак. За дальними столиками сидела старушка и смотрела то за гостями, то переводила взгляд на двоих официантов, шагающих по залу. Минутная стрелка описывала девятый круг с начала одиннадцатого часа, и рассадка становилась реже.       Двери заведения запускали новых посетителей, а довольные и сытые люди покидали это место. Женщина лет тридцати пяти переступает порог, под руку держа девчушку лет восьми. Замечая нового гостя, Кенсуке отправляется за блоком меню и винной картой. Малышка сидела на коленях у матери и игралась с косичками, в то время как женщина делала заказ. — Сукияки, рис карри и три онигири, будьте добры, — женщина говорила на плохом японском, что помешало официанту полностью обслужить женщину. А потому он принял заказ и ретировался из поля ее зрения. Он не любил иностранцев. Они искривляли прекрасную японскую речь акцентом и фразами на родном языке. Многие мужчины, прибывшие из других стран, в попытке объяснить, чего желают, показывали жесты и полностью игнорировали фразы персонала касательно таких ситуаций.       Кенсуке отправился на кухню и, перекинувшись несколькими фразами с Мин Джинг, подошел к напарнику по кофе. Новых посетителей не было, и Аро планировал вернуться на время к кофемашинам, как вдруг приятные мелодии фоновой музыки заведения разрезал женский возглас. Та самая женщина с акцентом. — Парень-официант, подойди к нам. — Резкий и писклявый голос клиентки начинал напрягать парня. — Мы сделали свой заказ. Почему я не вижу его у нас на столике? — Приношу свои извинения, заказ был оформлен несколько минут назад, вам придётся подождать еще около двадцати минут. — Скажите поварам, чтобы они быстрее выполняли свою работу. Мы спешим и хотим пообедать. Почему вы не в состоянии выполнить свою работу? Сказав даме, что сейчас подойдет должностное лицо и дальнейшие разговоры будут с ним, Кенсуке отправился к кухне в поисках Роя, администратора кафетерия. — Что за крики в зале? Что произошло? — Мин Джинг, или любительница сплетен, знала о происшествии в зале. Кенсуке лишь дополнил эту картину, рассказав о происшествии более детально. На вопрос о том, где можно найти Роя, парень получил лишь фразу: «Ни к чему. Я улажу вопрос». Блюда были расставлены на поднос. Девушка сняла шапочку и, выйдя в зал, направилась к женщине. — Вы наверняка намеренно задерживали наш заказ. У вас практически нет посетителей. Где вы ходите, что не в состоянии обслужить ребенка в день рождения? Мин Джинг могла предположить, что подобные высказывания звучали бы еще. Такие люди хотя и редко заходили в заведение, но всегда удобно. Зал всегда практически пустой. Хоть китаянка и не переживала по поводу статуса заведения, она была рада, что всегда мало кто видит подобные сцены.Чаша с рисом и онигири спустя несколько мгновений оказываются на коленях женщины. — Да, что вы себе позволяете?! Сначала задерживаете блюда, а теперь испортили вещи! Я требую твоего начальника! Тебя уволят! — женщина пищала на все заведение и размахивала руками, пальцем тыча в шатенку. — Простите, но сама себя я не уволю. А теперь будьте добры покинуть заведение. Вы нарушили правила посещения и этикета. Не думаю, что мои действия необоснованны, — Мин Джинг улыбнулась, рукой указывая в направлении двери. — Какие еще правила посещения?! Мы не имеем права заказать еду?! — даму уж точно не смущало то, что она говорила с директором. Он намерена была получить компенсацию. — В правилах посещения нашего заведения сказано: «При некорректном поведении посетителя, который отказывает слушать персонал, его позволено выгнать после одобрения директора». Вы можете с этим ознакомиться в «Политике ресторана» на нашем сайте или в печатной версии в уголке посетителя. — Но вы не имеете права высыпать на меня мою еду! Я за нее заплатила, — женщина больше не возмущалась так громко. Она понимала, что проигрывает, но все еще хотела надавить. — Как же. Вы случайно задели тарелки, когда я их поставила. Вам следует быть аккуратнее, мэм.       Мин улыбалась, когда женщина с ребенком покидали заведение. Это было хоть и короткое, но увлекательное отвлечение от работы. — У нас же нет такого правила. А что, если бы она проверила бы каталог? — Аро делал холодный латте для нового посетителя. Он не видел выражение лица девушки, но слушал ее. И она это знала. — Ну, для начала, такое правило есть. На 37 странице вроде бы. Я его вписала как раз-таки после подобных случаев. Я на кухню, хорошей смены, — девушка развернулась и, надев колпак с сеточкой для волос, вернулась в служебное помещение.

***

      Остаток дня прошел без происшествий. Поток людей увеличивался ближе к вечеру. Были как стандартные, так и интересные заказы. Кенсуке просто делал все на автомате. Он вкладывал душу в кофе, но не настолько чтобы запоминать каждый заказ. — Парень! Подмени меня на пару минут. Я на улицу схожу, — Кенсуке не стыдился, что не запомнил имени нового стажера. Если тот пройдет стажировку, он запомнит его имя. Точно.       На улице прохладно. Но он не сильно переживает об этом. Вернется в помещение и согреется. Яркие вывески зажигаются на соседних магазинах и фуд-кортах. С конца проспекта доносится звук колонок. Кто-то играет на гитаре. Достаточно для того, чтобы не затыкать уши. Легкие и простые мелодии. Волосы пепельного цвета проносятся мимо. Компания скейтеров пролетает мимо него. И он бы не обратил внимания. Но крашеный блондин… Был негром? Достаточно необычное сочетание. Улицы всегда вмещали разные лица, но кто-то яркий всегда выделялся. Он любил замечать ярких людей. В такие моменты он верил, что все было бы хорошо, будь он обычным. Но обычным он не был, ведь так?       — Кенсуке-сэнпай, как хорошо, что вы пришли. Людей слишком много. Я еле успевал всех обслуживать. Не уходите, пожалуйста, надолго, — парень чувствовал себя виновато, что отчитывал старшего, но его предупреждали, что с этим человеком лучше сразу расставлять границы. — Надолго? Сколько меня не было? — Аро не сказал бы, что его не было слишком долго. Он не чувствовал этого. Он же пару композиций той гитары прослушал. — Двадцать минут, — парень стушевался и предпочел отвернуться, принимая новый заказ. Аро же стоял, как истукан, осознавая, что только что сказал парень. Его не было двадцать минут, а он ведь даже не заметил этого. Даже не замерз. Что ж. Со всеми может случиться.

***

      Последним вышел заготовщик, махнув напоследок коллегам в зале. Парень с девушкой не собирались уходить в ближайшее время, а потому ждали, когда заведение опустеет.       Мин Джинг решила угостить рулетом с шоколадом, и они пили чай, говоря о последних событиях. Шатенка смеялась, вспоминая первые попытки Кенсуке вставить холдер в кофемашину. Проглотив кусочек сладости, она описывает круг в воздухе чашкой. — Кофемашина до сих пор ненавидит тебя. Аро лишь усмехнулся, закатывая глаза. — Она не ненавидит. Она завидует моим идеальным попыткам. Я тогда ничего не понял из того, что ты сказала. Просто пытался справляться, как мог.       А после он напомнил девушке о том, как та обслуживала своих родителей. Это была стоящая комедия. Аро тогда наотрез отказался от того, чтобы помочь подруге. — Ну, а ты по обыкновению идеален, да? — не сказать, что девушка и вправду стыдилась неловких моментов в начале работы, но она должна была хоть немного пожурить блондинистого засранца. — Конечно. А ты что, сомневалась? — он посмеялся и горделиво задрал голову. — Я просто проверяю, помнишь ли ты об этом.       День подошел к концу. Смену они закрыли еще с час назад, а разошлись только сейчас.

***

      Он шел вдоль проспекта. На удивление, гитара все еще звучала на улице. Аккорды, зажимаемые человеком, порождали приятные звуки. Мужчина удивился, когда услышал голос. Он был женским. — Бемолем гуляет по квартире Скрипач, перечивший сатире Оглох, когда ещё родился, а может умирал. Глухой музыкант, слепой художник Люди вопрошают: «Как так можно?» Но я-то знаю, они видят и слышат больше вас.       Кенсуке не слышал раньше эту песню, но она была приятная. Даже текст имел смысл. Он предполагал, что песня написана недавно. Проходя мимо толпы вокруг исполнительницы, он слышал множество возгласов, большая часть которых были женскими. Поморщившись от громких криков, он ускорил шаг. Завтра ему вновь вставать рано. Но помимо завтрашней смены его ждут и вечерние бои.       Когда-то он выкрикивал мольбы Господу, чтобы тот забрал его молодость, ведь в воспитании и опеке над младшим братом он не видел ничего из того, что должен делать девятнадцатилетний подросток. Но ничего не менялось. А потом Чуя рос. Рос и больше всех на свете заставлял его улыбаться. И оказалось, что та молодость, которая была у него — это лучшее в его короткой жизни.