Половина жизни

Третий раз за сутки ступив на холодные плиты своего Ада, Мицуба не почувствовал ничего, кроме раздражения. Какого чёрта он вообще тратит здесь столько времени, вместо того, чтобы наслаждаться относительно тёплыми осенними днями? Он прозябает в этой своей-не-своей Грани (помянем оригинального владельца), борясь со своими собразнами и страхами, с каким-то хер-пойми-скольки-летним потусторонним мудаком, захватывающим тела юных мальчиков (извращенец, ну), а до этого — со своими обидчиками… Мог бы вместо этого реально важным заняться. Скажем, таскать Коу по каким-нибудь сомнительным скверам и парчкам, чтобы фотографировать настоящую красоту: прячущихся между корнями сколопендр, солнечные пятна, разбросанные в леопардовых узорах на первых сухих листьях, его, Коу, светлые ресницы, которые космически прошивает насквозь солнечный свет, и умопомрачительные голубые глаза, которые он готов запечатлеть в миллионе кадров, пока вся плёнка в мире не закончится. Ах, да. Камеры больше нет. И, опять же, из-за чего? Из-за всей этой долбаной заварухи. Негатив не обрёл бы такую силу, если бы не хапнул его, Третьей Тайны, энергии. Да и вообще она всегда притягивала кучу опасного говна — взять того же Цукасу. Мицуба в сердцах пнул ближайшую колонну и охнул — перестарался. Пострадал только он сам. Типикал. Как же достало быть магнитом для всего этого шлака! Если новая нечисть вылезет из очередного подвала, она снова, наверняка, поведётся на него. Снова будет использовать силу Тайны, чтобы становиться сильнее. Мысль была не новая. Она бродила где-то на задворках сознания последнее время. Всё этот мать его дуализм: без когтей он слабее, но с ними — опаснее, а его сила — не только защита, но и приманка. Возможно, самое сильное, что он может сделать — это отказаться от неё? Не потому что он слаб. А потому что он хочет попробовать быть просто… собой? Соскэ устало посмотрел на своё отражение сразу в нескольких зеркалах. — Ну что, — сказал он, — поговорим? Отражение молчало. Но что-то подсказывало ему, что всё оно слышит. Придуривается. — Я знаю, что ты там, — продолжил он, вглядываясь в своё бледное лицо (поспать бы и нормально умыться). — Ты всегда со мной. Сначала я думал, что это паранойя. Но нет — это ты. Я, каким был до всего этого. Отражение дрогнуло и неуловимо изменилось — хоть играй в «найди на картинках пять отличий». Хотя, пожалуй, хватит и одного-двух. Фигура в зеркале была такой же, как у него — розовые волосы, мягкие черты, та же родинка под глазом. Только глаза другие. Светлые, без той тёмной глубины, что появилась у Мицубы после смерти. Да шрама на шее не видать. — Пришёл всё-таки, — сказал отражённый Мицуба, и голос его звучал глухо, как из-под воды. — Думал, ты струсишь. — Почти струсил, — честно признался Соскэ. — Но Коу сказал, что я охренительный. Тэру — что сильный. А Тэнджи — что крутой. Пришлось соответствовать. Отражение усмехнулось. — И что ты хочешь? Похвалы? — Я хочу закончить, — Мицуба посмотрел прямо в глаза своему двойнику. — Я устал. От этого. От тебя. От голосов, которые шепчут, что я недостаточно хорош. Что я не настоящий. Что я только кукла, которую Цукаса создал, а потом Коу оживил, потому что тупо пожалел. — Это не голоса, — тихо сказало отражение. — Это правда. Ты не я. Ты никогда не был мной. Ты — то, что получилось, когда меня раздавило грузовиком, а Цукаса решил поиграть в бога. — А вот нихрена. — Мицуба шагнул ближе. — Ты ошибаешься. Я — это ты. Или ты — это я. Не важно. Потому что я помню. Помню, как мы боялись подойти к ребятам. Помню, как мы стояли в углу спортзала и делали вид, что нам всё равно. Помню, как мы держали папину камеру и думали: «Вот бы снять что-то настоящее». Помню тот день, когда мы встретили Коу. Когда мы впервые засняли небо и подумали: «Красиво». Помню, как мы умирали. Помню боль. Помню страх. Помню, как потом — уже здесь — глотали чужое, горькое, всё в слизи, сердце, но зато чувствовали, что снова живы. Отражение молчало. В его глазах что-то дрогнуло. — Ты – это я, — повторил Мицуба. — И я – тот же самый Мицуба Соскэ. Всё, что ты помнишь — моё. Всё, что я чувствую — твоё. Мы не разные. Мы — один человек, который просто… пережил смерть. И теперь хочет жить дальше. — Ты не заменишь мне жизнь, — развело руками отражение. В голосе отчётливо сквозила боль. — Ты не заменишь мне мать, на день рождения которой умер её сын. Не заменишь того мальчика, который хотел стать фотографом и который так и не узнал, что такое настоящая дружба или любовь. — Я и не хочу ничего заменять, — твёрдо заявил Мицуба. — Я хочу продолжить. Твою жизнь. Нашу жизнь. Мать у меня одна — и она у нас одна. Отец у нас тоже был один. Коу у меня один. Но я не отдам его никому, даже тебе, — он усмехнулся. — Понимаешь? Мы — одно целое. Просто у нас было две попытки. Первую мы провалили. Вторую — не провалим. Я отдельная личность, — продолжил Мицуба, чувствуя, как слова в приходят сами, и в кой-то веки он верит в то, что говорит. — Ты можешь хоть в сто раз быть лучше, идеальнее, правильнее. Но тебя больше нет. А я — есть. И я благодарен тебе. За душу, которую ты мне дал. За воспоминания, которые сделали меня целостным. За людей, которых я встретил благодаря тебе. — Он помолчал, сглатывая комок. — Но я двигаюсь дальше. — Будет сложно, — тихо сказало отражение. — Без силы. Без зеркал. Ты снова станешь обычным. — Я всегда был обычным, — Мицуба пожал плечами. — Просто раньше я этого не понимал или, скорее, не хотел понимать. А теперь — понял. Но обычный — это не страшно. Страшно — быть никем. Но я не никто, я личность, и охренительная, по последним данным. — Он улыбнулся, но Мицуба в зеркале остался печальным. — Со всеми своими странностями, ошибками, воспоминаниями. С этим лицом, над которым ещё работать и работать. С этим именем. С этой жизнью, которую мне подарили во второй раз. И я не собираюсь её тратить на то, чтобы доказывать кому-то, что я имею на неё право. Отражение смотрело на него. И в его глазах, кажется, появились слёзы. — Ты ничего не стоишь без меня, — прошептало оно, но в голосе не было уверенности. Скорее — отчаянная попытка удержаться за то, что уже ускользало. — Я в край задолбался убеждать сам себя, что я чего-то стою, и убегать от своего прошлого образа мальчика-невидимки. Хватит, — на удивление спокойно ответил Мицуба и внутреннее похвалил себя за самообладание. — Я стою ровно столько, сколько я делаю, — продолжил он. — А я собираюсь делать всё и даже больше. И это у меня будут друзья. И это я попаду с Коу в много разных интересных мест. И это я сделаю миллион снимков. А может, даже перестану снимать и займусь чем-то ещё. Но это будет не потому что кто-то так захотел, а потому что я так решу. И это уже не только твоя жизнь, которуя я стараюсь скопировать. Это уже моя, но одновременно наша. И она продолжается. — Ты… ты правда так думаешь? — голос отражения дрогнул, стал тише, словно тот, кто говорил, уже не был уверен, что он есть. — Правда, — твёрдо сказал Мицуба. — Будет тяжело. — Я знаю, — отозвался парень. — Поэтому иди уже отдыхай. Я сам справлюсь. Отражение улыбнулось — впервые за всё время. Улыбка вышла грустной, но светлой. — Прощай, — сказало оно. — Или… до свидания. — До свидания, — ответил Мицуба. В зеркале не осталось никого. Соскэ несколько раз моргнул, не веря в то, что этот разговор и правда состоялся. Он вот так вот аргументировал всё перед самим собой, серьёзно? Это потеря девственности так влияет на самооценку, что ли? Уголок рта пополз вверх. Пора проводить тренинги среди молодёжи. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза, досчитал до пяти. Когда он снова открыл их, поверх свитера и брюк уже был наброшен чёрный балдахин. Несколько глазных яблок не спеша огляделись вокруг. — Ребятки, я вас ещё разочек потревожу, а потом отправлю на заслуженный отдых, лады? Зрачки повернулись в его сторону, внимательно слушая и, кажется, соглашаясь. Мицуба содрогнулся. Казалось бы, его часть, но какая же всё-таки мерзятина. Он взлетел под купол, получая полный обзор на свои владения. Несколько разрушенных во время ночного боя колонн, вырванные с мясом ограждения, осыпающиеся плиты на паре этажей, зеркальная крошка и покосившиеся рамы в каждой третьей галерее. Его Ад обычно восстанавливался и перестраивался быстрее — видимо, в этот раз не хватило энергии. Хозяин сам был вымотан. А может быть, Грань чувствовала, что в ней всё меньше нуждаются, и тогда — зачем?.. Пальцы коснулись мудрёной расстекловки светового плафона, откуда лился потусторонний свет. Третий никогда не задумывался, откуда он появляется. Грань явно никак не связана с реальным солнцем. А-а-а, уже плевать. И вот он, центральный элемент, венец, так сказать, — маленькая, жемчужного цвета кассета Fuji. Почти такая же, как он сегодня отдал манекенам, чтобы выкупить Тэнджи. Стоило чуть надавить — и она со щелчком выпала из идеально подходящего для неё отверстия прямиком на ладонь Мицубы. И в этот миг зеркала, все до единого, вздрогнули. В каждом из них отразились другие зеркала, образуя рекурсию — бесконечную череду залов, лестниц, колонн, уходящих вовнутрь и наружу одновременно. Коридоры множились, терялись в глубине, и это было как красиво, так и жутко. На мгновение Мицуба даже испытал гордость за то, что его Грань может быть на такое способна. На несколько секунд всё застыло — ни шороха, ни ветерка, ни движения в отражениях. Полный вакуум, словно Аканэ применил силу Первой Тайны и остановил время. Но уже через миг пространство вокруг потонуло в страшном, разрывающем перепонки грохоте, звоне, гуле. Мицуба не успел сообразить, что произошло, как всё вокруг пошло трещинами. Зеркала лопались, купол над головой крошился, и на него обрушился град осколков. Он камнем полетел вниз, закрывая лицо руками и чувствуя, как стёкла режут кожу, обломки больно прилетают по голове, и вот уже во рту появился вкус крови, а сознание начало ускользать. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту — как ёриширо, которое он всё ещё сжимал в кулаке, вспыхнуло чёрным огнём, раскололось надвое, и кусочки плёнки, сверкая, осыпались вниз, как снег. х х х Очнулся он дома. В маминой комнате, под тёплым одеялом, с перевязанными руками и гудящей головой. Мать сидела на ковре у кровати, положив голову на сложенные руки, и дремала. Она не ложилась больше суток. Сначала, ещё днём, ей позвонил Минамото-кун, до смерти её перепугав и сказав, что несёт её сына домой без сознания. Потом она ждала, когда он и тот странный парень, Юги-кун, притащат Соскэ на себе (еле дошли, менялись, пыхтели, но смогли). Вид не был ужасающим, и получивший травмы и порезы сын периодически что-то бормотал, а значит, ничего серьёзного, но всё равно было страшно. До дрожи в коленках. Она обрабатывала царапины, перевязывала ладони, беззлобно ворчала, стараясь отвлечься. А потом — ждала весь вечер и всю ночь, не отходя от него ни на шаг. Она смотрела на его бледное лицо, на ссадины, на откуда-то взявшиеся свежие шрамы, и думала: как же ей хочется запретить ему… всё. Спрятать дома, привязать, не выпускать, чтобы не нашёл очередных приключений и не покинул её ещё раз — навсегда. Но теперь, кажется, единственное, что она может — это быть рядом. Доверять. Поддерживать. Разговаривать на важные — и дурацкие — темы. И радоваться, что он открывает глаза. — Соскэ? — Она мгновенно пришла в себя, заметив, что мальчик шевельнулся. — Ты как? Где болит? — Мам… — голос сел, пришлось откашляться. — Как я здесь оказался? — Тебя Коу-кун и Юги-кун принесли. Сказали, что ты упал в школе, ударился головой. И что камеру твою разбили хулиганы. — Камеру… — Соскэ провёл рукой по одеялу, будто ища что-то. — Прости… — Ничего страшного, — Мицуба-сан отвела взгляд, и в её голосе прозвучало сожаление. Но женщина быстро убедила себя не показывать это сыну. Она помолчала, потом взяла с тумбочки коробку. — Я хотела отдать тебе на окончание семестра и заодно рождество. Но до него ещё долго, и, наверное, сейчас самое время. Мицуба открыл коробку. Там лежала новая камера — компактная, с блестящим объективом и крупным дисплеем. Цифровая. — Она не такая, как папина, — тихо сказала мать. — Но я подумала, что ты захочешь снимать дальше. По-своему. Мицуба взял камеру в руки. Она была лёгкой. Не пахла табаком. Не стрекотала при переводе плёнки. Но она была его. По-настоящему его — новой для новой жизни. — Спасибо, — сказал он и вдруг понял, что плачет. — Спасибо, мам. Она обняла его, и в этом объятии было столько тепла и дома, что солёные дорожки на щеках быстро высохли. “Путь так будет всегда”, — подумали оба. Через час, когда мать ушла на работу, Мицуба сидел на кровати и крутил в руках новую камеру, ковырял настройки. За окном занимался новый день — солнечный, ясный, какой-то невесомый. Рядом завибрировал телефон. Любимая Серёжка, 07:15:21 ты как? Я, 07:15:45 Жив, цел, орёл. Ну или не совсем цел — ты же постарался ))) Коу печатал и стирал, стирал и печатал. Мицуба уже пожалел, что решил пошутить. Любимая Серёжка, 07:17:52 главное, голова цела. мы с Ханако чуть не умерли, когда нашли тебя в кабинете изрезанного Я, 07:18:03 :* А ты чего домой не пошёл? Любимая Серёжка, 07:18:14 решил задержаться. и не зря Я, 07:18:19 Ты прав. Извини. Любимая Серёжка, 07:18:57 ты тоже извини, что с тобой не был Любимая Серёжка, 07:19:51 а ещё Мирай прокрутила твоё время на пару дней вперёд, чтобы раны затянулись. был пиздец Мицуба досадливо крякнул: и правда, если его так зацепило, даже с учётом обратной трансформации из Тайны в человека он, наверняка, выглядел паршиво. И ребят напугал, и проблем создал. Я, 07:20:34 Спасибо вам — до Луны и обратно ) Ножику тоже передай. Любимая Серёжка, 07:20:41 передам. зайти после уроков? Пришла очередь Мицубы писать и стирать. Я, 07:22:20 Думаю, до следующей недели лучше не надо. Не переживу, если ты меня увидишь в кусках ) Ответ пришёл не сразу. Мицуба смотрел на экран, ожидая чего угодно — дурацкой шутки, смайлика, «иди ты». Но Коу написал: Любимая Серёжка, 07:24:30 готов видеть и собирать твои куски до конца жизни. если захочешь, зови. Главное, поправляйся х Мицуба улыбнулся. Поднялся с кровати и прошлёпал босиком в гостиную. На столе стояла пиала с мисо-ширу и накрытый крышкой рис. А ещё — записка, выведенная торопливым материнским почерком. «Соскэ, я горжусь тобой. Не важно, кем ты был. Важно, кем ты стал сейчас и кем будешь. А будешь ты собой — лучшим сыном в мире. Люблю. P. S. Не ленись и всё разогрей.» Он аккуратно сложил записку пополам и спрятал в карман, чтобы позже в своей комнате не забыть положить её в школьную сумку — так, на случай скачков тревожности. Он постарается больше не волновать её так сильно. Она ведь лучшая мама для лучшего сына. х х х С самого утра понедельника Коу был на нервах: Соскэ снова не было в школе. Минамото запрещал себе навязывать и звонить — значит, есть причины не выходить на связь. Да ведь? Подошло время обеда. Гоняя мысли по кругу, он не заметил, как Мицуба вошёл в класс. Звонок на большую перемену только что прозвенел, и народ зашумел, собираясь в столовую. Парень плюхнулся на стул перед ним, блаженно вытянув ноги. На столе вместе с его сумкой тут же нарисовалась новенькая камера. — Не помешаю? — ангельским голосом поинтересовался он, глядя на Коу. — Тут Сато сидит, — брякнул тот и тут же мысленно дал себе подзатыльник. — Это такое «привет»? — делано оскорбился захватчик. — Извини. Туплю. — Сато найдёт себе другой стол или сядет на колени к своему дражайшему Йоко. Мне пофиг. Теперь это моё место. Коу замер. В голове заметались мысли. Он с трудом выловил одну из них, самую логичную, за хвост. В какой-то момент они обсуждали возможность Соскэ попасть на третий курс средней школы, не дожидаясь нового учебного года. — Ты… сдал? — выдохнул Коу, не веря своему счастью. — Да, сдал экзамены, прямо с утра! — просиял победитель. — Конец недели в бинтах пошёл на пользу. Буду плестись в са-а-амом хвосте по успеваемости, но всё-таки с вами вместе. А ещё... сдал пост Тайны. — Он протянул раскрытую ладонь, на которой лежала треснувшая кассета от плёнки. Минамото догадывался, что они не зря нашли Мицубу в том состоянии. Аманэ вкинул предположение, но проверить состояние Грани без её хозяина всё равно ни у кого бы не вышло. Коу перегнулся через парту и порывисто сгрёб Мицубу в охапку, уткнувшись носом в его макушку. — Чего ты, ну? — тот для проформы посопротивлялся. — Сам только об этом и говорил. Но, если что, это не из-за твоего ультиматума. — Он показал язык. Очень зрело. — И правильно. Это я идиот, забудь. — Ничего ты не идиот. — О, привет, молодая гвардия! — Рядом нарисовался неприлично бодрый Юги, а за его спиной — Тэнджи-кун. Выходит, подружились. Уже через минуту они говорили про все сразу — про завтрак, про Аой, которая, говорят, всё-таки выбрила виски и теперь ходит в берете, про Тэру, который якобы впервые на людях покраснел, когда это увидел, про Аканэ, пытавшегося сделать вид, что ему всё равно. Мицуба слушал, и в груди разливалось что-то тёплое, давно забытое. Смех постепенно стих, и он заметил, что на них оглядываются с любопытством. Кто-то шептался, кто-то кивал в их сторону. Внутри привычно кольнуло. Снова обсуждают. — Не переживай, — тихо сказал Коу, словно прочитав его мысли и собираясь встать с места. — Я сейчас… Но он не успел — вперёд, как делегат, выступил улыбающийся Йоко. — Привет, чувак. Я так понял, Сато-куну придётся подыскать себе другое место, да? Мицуба почувствовал неловкость. — Если очень надо, я могу уступить. — Не, нормально, мы уже даже почти договорились, кто куда пересядет. И наконец будем сидеть рядом, так что даже в плюс. — Мальчик сиял. — А вообще мы в столовку. Хотели и вас позвать, но подумали, что вам, наверное, захочется побыть вместе. Коу благодарно кивнул. — Взять вам что-нибудь? Что вы хотите? Мицуба притих. — Ты чего? — Не знаю. Я всё ещё не привык, что моим мнением интересуются, — он постарался отшутиться, вот только это была нихрена не шутка. Тут подошёл Сато. Он глянул на Мицубу, на его новую камеру, на Коу и кивнул. — С возвращением, Муцуба-кун. Я правда давно хотел пересесть. Так что чувствуй себя, как дома. — Спасибо, о щедрый господин, — Соскэ склонил голову, улыбаясь. — Во век не забуду твоей доброты. Сато-кун внезапно стал ещё серьёзнее, чем обычно, и выдал: — Когда мы учились вместе на первом году, ты был как невидимый. А сейчас такой яркий стал. С тобой классно. Давай за смену места ты нас сфоткаешь потом? — Конечно, — пообещал Мицуба, с трудом усваивая сказанное и стараясь не триггериться на плебейское «сфоткаешь». Конечно, он будет снимать. Не для того, чтобы что-то доказывать или кому-то угождать. А просто потому, что это — его. Сато кивнул и скрылся вместе с Йоко, Аманэ и Тэнджи в коридоре. Коу встал и протянул руку. Просто так, как делал это уже сотню раз. Но сейчас этот жест показался Мицубе особенным. Эта рука вытащила его из темноты. Сжимала его пальцы, когда он боялся, что всё рухнет. И теперь вела его дальше. — Пошли и мы? — спросил Коу. Он посмотрел на него — на взъерошенные волосы, на голубые глаза, на эту вечную готовность ринуться в бой и всех спасти. И с облегчением понял: с этого момента вряд ли кого-то придётся так отчаянно спасать. Он уже спасся сам. Будущее маячило где-то впереди, неясное, пугающее, полное экзаменов, выбора, новой жизни без зеркал и отражений. Но сейчас, в эту секунду, оно казалось хорошим. Потому что в нём были близкие люди. Впервые за всё время — с ним вместе. Мицуба поднялся, повесил новую камеру на шею и взял Коу за руку. Коридор был полон солнечного света, и школа шумела вокруг — обычный день, обычная жизнь. Всё это было лучше любых подвигов. — Куда идём? В мир неизведанного и прекрасного будущего, как у мангак в экстра-главах? — Для начала — в комбини за твоим кокосово-мятным лимонадом, а там посмотрим.