100 вещей, которые я не сделал, когда стал злым властелином

Правило №101. Я буду помнить, что любые мои слабости должны быть известны только тем, кого это касается. Я также буду помнить, что это не касается никого, кроме меня. — Кодекс злого властелина

Так уж вышло, что у него были две жизни. Жизнь желанного ребенка, теплая и счастливая, но недолгая, и жизнь изгоя. Непредсказуемая и местами страшная, тягучая — такая, какой ни за что не пожелал бы ему никто из ближних. Всех их убили, чтобы обречь его на эту жизнь, как на смерть, а он стал зачем-то за нее, уродливую и даром никому не нужную, драться. Может, не стоило. Может, не надо было. Через год он впервые надел доспехи, прибавляющие ему лишний метр роста, через два — возвел свой собственный замок, ставшую притчей во языцех цитадель Властителя ночи. Через три наступило сейчас, в котором он стоял на верхнем ее этаже, чувствуя еще не обвыкнувшейся нежной кожей каждое колыхание воздуха, и смотрел бездумно куда-то вдаль. Долго, правда, не простоял: замерз, расчихался и, укутавшись поплотнее в плед, побрел обратно в свои покои. Когда первая его жизнь закончилась, ему было всего восемнадцать. Бегающий пересыпать грозовые ночи с папой юнец, совсем еще ребенок, который любил свою семью и которого звали Техно. Бедный Техно сошел в руках надругавшегося над ним урода с ума, умер, погиб. Сгорел вместе со своим разрезанным поперек лицом заживо. Конечно, самой страшной его тайной не могло не стать то, что Техно никуда не исчезал. Что он Техно так и остался, что отборол в том неравном бою свою честь, что изменился совсем чуть-чуть, папа, вон, подтвердит, если мертвые и вправду все видят... У вошедшего к нему в покои Вальгарда соскользнули с носа очки, у Техно с плеч — плед. Они оба вздрогнули. — Повелитель, вы... Ваш шрам... — Какой шрам? — Техно невесело усмехнулся и, переведя дыхание, скрестил на груди руки. — Нет у меня никакого шрама, видишь? Так все и кончается. Долгие годы он плескал лицо в том, что его зарубцованной коже было, как мертвому — припарка, а когда ее наконец удалось исцелить, обнаружил страшное: показываться было некому, и никому уже не хотелось. Техно сдул упавшую на глаза прядь волос. Эйфория, достигшая своего пика в момент расщепления проклятого рубца, медленно сменялась усталостью. — Ну? Чего тебе надо, дурак? Я тебя не звал, уберись отсюда. — Уберусь, — отозвался Вальгард, отойдя усилием воли от шока. — Позвольте мне... В руках у него что-то шелестнуло, и Техно, опустив на звук взгляд, обнаружил там самый прекрасный пирог на свете. Выглядывающие из теста полураздавленные вишенки выглядели так трогательно, что у Техно защемило сердце: Вальгард начал печь совсем недавно, это вполне могло быть одним из первых его творений. — Полагаю, ваше... свершение затмило бы собою любой сюрприз, насколько бы впечатляющим он ни был, но свой я впечатляющим и не задумывал, так что... С Днем рождения, Повелитель. Здесь... Вальгард едва устоял на ногах, когда Техно кинулся, как обезумевший, к нему на шею. Правую щеку Техно, которую было не отличить теперь от левой, слегка защипало от слез. — ...двадцать одна. Двадцать одна вишня, Повелитель, не плачьте, я вас тоже очень люблю. Папа не рассердился бы, увидев его таким, нет. Он бы только расстроился.