Синий Винстон.

      Может, правду говорят, что любой фильм главное вовремя закончить? В голову лезет популярный когда-то прикол про развалившегося на диване Гарри Поттера и домохозяйку Джинни, которая вынуждена варить ему борщи. Карикатурно и нелепо — но что, если так и есть? И нам с Серафимом лучше было бы остаться там, в холодном декабре, а не тащить это хрупкое «мы» в дождливое лето? Весна пролетела настолько быстро, что воспоминания о тех днях отдают болью в висках и мерзким ощущением того, что мы провалялись в коме или в через чур долгом и кошмарном сне. Эти два последних месяца весны были действительно страшными и тяжелыми - сессия, полноценный съезд Фимы ко мне, так как его квартиру забрали за неуплату хозяева, борьба с зависимостью, которая к слову, теперь снится мне в кошмарах, и конечно же - смерть отца Серафима. Тот день мы запомнили навсегда. Хрип пополам с каким-то глухим полу-стоном срывается с губ прежде, чем я понимаю, что теряю равновесие. Колени больно бьются о твердую, холодную землю, скользят по замерзшей грязи, а брюки неизбежно намокают, противно прилипая к коже. Забавно, как человек может провести недели, месяцы или иногда даже годы, готовясь к кошмару, который скорее "когда", чем "если". А потом, когда ты только убедил себя что принял конец света и смиришься с последствиями, он действительно настает, причем внезапно, и ты вовсе не смиряешься, ты падаешь, садишься там, где стоял, ошеломленный осознанием того, что ты никогда не был готов. Вот и Серафим рухнул сейчас перед могилой отца. Никого больше не было, только мы и ебаный промозглый ливень. И я падаю рядом с ним. Осознание так поздно накатывает нас двоих, что мы едва ли успеваем дышать, да и сам воздух вдруг начинает заканчиваться.

17 июня.

Сессия уже подходит к концу, холод наконец уступил тёплым летним денькам и начинающей пробиваться зелени. Теперь все куда проще. Правда, дожди идут слишком часто. Но на это уже, даже, как будто наплевать, после всего пережитого - ледяные ливни это ничто.        Весь сегодняшний день мы не делали абсолютно ничего. Просто лежали, разговаривали, смотрели фильмы под заказную еду и играли с Снежком. Он стал уже совсем большим и красивым, а главное - удивительно нежным котом. Вечер сегодня встречал нас приятным тихим стуком дождя по окнам, а я до сих пор не верила в свое счастье. За эту весну мы так сблизились, что теперь уже не было никаких загадок, вопросов, все было уже понятно. В один из таких дней как сегодня мы все-таки поговорили. Правда, единственное - до сих пор не решили кто мы друг другу. Сошлись лишь на взаимной симпатии, но мне в принципе, было достаточно и этого. Я не хочу торопить его, настаивать, толкать на этот разговор или тянуть за руку. Сейчас мы спокойны, мы счастливы и проводим каждый день вместе, что может быть еще лучше? готова ждать целю вечность, что это глупое время значит, когда он рядом? Фильм заканчивается, и я только сейчас замечаю, как он смотрит на меня. Уже минут пять, совершенно не отводя глаз, в которых плескаются плеяды звезд, в которых целые вселенные, в которых вся моя жизнь. Сжимает мое запястье, тянет его к себе, и нежно, невыразимо чувственно и мягко целует тонкую кожу на внутренней стороне, где переплетается синеватая паутина вен и сейчас почти не слышен пульс. Касается губами долго, словно вслушивается, а я замираю, растворяюсь в этом мгновении, по швам расхожусь окончательно и исчезаю, и тону в нем от любви от слабости от теплоты от страха Потому что теперь точно не смогу без него. Уже наверняка. Наверное, именно так и сходят с ума. Я уже не могу найти в себе никаких сил. Все эти месяцы после рассказа Паши мы были обычными сожителями, сталкивались разве что на кухне или при просмотре фильмов, никаких больше не было объятий, флирта, поцелуев и тихих выдохов в шею. Лишь ужасная борьба с его зависимостью и скупое молчание каждый раз в случайную встречу. А теперь.. Ноющий тянущий низ живота голод по этим рукам, губам, по сбитому дыханию, теперь он перекрывает мне кислород и кружит голову. - Я люблю тебя.. Люблю.. Слова вырываются сами и, кажется, теряются где-то в уже раскаленном, спертом воздухе, а я продолжаю тонуть. Давить на него сейчас совсем не хочется. Ответ терпит. И я потерплю столько, сколько нужно. Я сказала то, что думаю. Теперь его черед. Пусть немного свыкнется с этой мыслью, обдумает, решит сам. В конце концов, насильно заставить его остаться я все равно не смогу. Хотя, в глубине души, я так отчаянно надеюсь на это, что боюсь, что однажды вариант наручников и батареи в комнате станет вполне приемлемым для меня. Потому что просто не смогу уже отпустить его. - Я тоже. Его шепот проходится по коже почти осязаемым касанием. Я каменею вслед за Серафимом, даже дышать перестаю, впитываю его в себя всего, по капле. мне остаться здесь нужно утра уже не надо остановите, блять, вселенную Потому что его слова на коже бы выжечь. На венах отпечатать и разнести вместе с кровью. Лишь бы в себе оставить, спрятать так глубоко и надежно, чтобы навсегда. Чтобы потом возвращаться к ним, перечитывать, переслушивать без конца. сохранить - Тоже тебя люблю.

Мне некуда идти, мне некуда бежать Запутаны пути, я не могу молчать О том как я люблю В книгах не пишется В снах не причудится Только почувствовать Если не веришь мне Встретимся в космосе Я покажу тебе Как светит солнышко смотри

Никогда не могла и подумать о том, что без любви душа как без воды высыхает. А теперь чувствую такую заметную разницу, что хочется кричать от обиды, и почему я раньше не испытала этого? То блаженство, когда нет сил о нем молчать, когда хочется каждую секунду, каждое слово, каждый вдох и выдох любимого человека полностью в себя впитать, когда настолько счастлив, что уже не умещаешь в себе этот объем чувств?

хорошие новости всегда ждут до утра.

Я лежала так с ним в обнимку, проснувшись, наверное два часа, перебирая волосы и кутаясь все глубже в его объятия, пока он мило спал и равномерно дышал. Но резкий звонок в двери с грохотом обрушился на меня пугая своей неожиданностью.. Кто это может быть? Родители? Если это так - нам пиздец. Иначе не скажешь. Уже продумываю тысячи отговорок и глупых историй попутно одеваясь и добегая до двери, открываю и даже забываю заглянуть в глазок. Взору моему предоставляются совсем не родители. - Миленько. Высокая девушка, которой роста и статности добавляют еще больше черные туфли на высоком каблуке, скучающе рассматривает меня оценивающим взглядом, и мне вдруг начинает казаться что я стою перед ней голая. Заспанный и испуганный рассудок не успевает понять что происходит, однако, она моего ответа не очень то и ждет, потому продолжает. - Так не похоже на Ангелочка. Не думала, что его потянет на детей. Сколько тебе, кстати? Четырнадцать? Теперь паззл медленно, но верно начинает складываться. А я боюсь верить в происходящее, до последнего надеясь на то, что ошибаюсь. Она молчит. Смотрит, и по капле душу тянет и в узлы скручивает. - Ну, чего молчишь-то? Позови его сюда, дай нам поговорить. Соскучился наверное ужасно. В груди с мерзким скрежетом сворачивается тугой узел. Тянет нервы, словно корабельные канаты, наматывая и наматывая их в несколько гудящих от напряжения слоев на громадную бухту. От нее так тяжело дышать, а скрип от уже предельного растяжения расходится по телу противной мелкой вибрацией, словно электрическими импульсами, заставляя мышцы сокращаться и вздрагивать. Ничего внутри не остается. Ничего не отзывается на её голос сейчас, на её слова. Ничего не отвечает, сколько бы не искать. Ничего, кроме одной единственной мысли, которая разгорается все ярче и ярче с каждой секундой. Он действительно скучал все это время. - Уходи. Мой запал совсем иссякает. Если я и держалась какое-то время, просто выслушивая ее и всматриваясь в холодные зеленые глаза не отводя взгляд, то первое же слово для меня далось ужасной болью. Во рту пересохло, а пальцы уже начал бить мелкий тремор. - Уходи, слышишь? Он уже давно забыл про тебя, и знает о твоих изменах. Раз тогда променяла его на богатого мужика, зачем вернулась? Она начинает тихо, но надменно смеяться над моими словами, точно издеваясь. Но выражение ее лица меняется быстро, как падение звезды. Сама Ева делает лишь шаг, уже приближаясь непозволительно близко. Мажет языком по губам, а потом делает еще шаг навстречу. Усилием воли заставляю себя остаться на месте, хотя от неё так и хочется отшатнуться. В нос тут же ударяет резкий аромат дорогого парфюма и сигарет. - Ты ведь не спрячешь его от меня. Я знаю где он учится, и с кем. Или, думаешь, вечно его в клетке своей продержишь? Во мне вдруг начинает копиться с неимоверной силой такая ярость, что я едва стою на ногах. Потому что она права. Ответ давно был на поверхности, и я уже давно знала о нем. Но бежала, скрывалась, не позволяла себе посмотреть правде в глаза. И теперь я медленно разбиваюсь, наконец коснувшись самого дна. -Ты его позовешь или нет? - Нет. Зачем он тебе? - Просто поговорить. И посмотреть с кем мой мальчик водится. Отвечать ей уже не хочется. Да и что тут можно сказать. Пока где-то внутри тихо начинает подвывать тревожная сирена, я молча стою перед ней, стараясь угадать, зачем она вообще явилась сюда. То, что к Фиме – понятно и без слов. Вопрос только - для чего он Еве? Однако любой вариант не несет за собой абсолютно ничего хорошего. Вряд ли она притащилась сюда спустя столько лет своего отсутствия только для того, чтобы просто поговорить. - Посмотрела? - Посмотрела. - Тогда катись отсюда. Зеленые глаза опасно вспыхивают, но на лице не дергается ни единый мускул. Ева клонит голову на бок, прикусывает нижнюю губу и невозмутимо продолжает. - А почему так грубо? Я же сказала, поговорить пришла. И не с тобой, кстати. Конечно, не со мной. Но я скорее поперек в дверях лягу, чем пропущу её к Серафиму. Слишком все наладилось, слишком успокоилось, чтобы сейчас вот так бесцеремонно тревожить и рушить своим приходом все, что мы так долго возводили. А долбанная Ева одним своим словом может все разметать к херам. И неизвестно, получится ли отстроить все заново. - Уходи. - Я все равно заберу то, что моё. - Он не твой. - А ты думаешь, - твой? Её глаза магнитят – этого не скрыть и не отвертеться. Она прожигает меня насквозь, одновременно говорит тихо и ровно, отчего моя уверенность в собственных силах постепенно начинает пошатываться. - Он уже давно забыл тебя и все те кошмары и живет спокойной и нормальной жизнью. - «Нормально». Это с тобой что ли? Она ухмыляется, словно внезапно довольная нашей немногословной дуэлью. Перекатывается с пяток на носки, слегка приподнимается и снова складывает руки на боках, перебирая и постукивая пальцами с длинными черными ногтями по талии. - Я буду ждать на улице. Алии-и-ии-сс-сс-аа. Он все еще меня любит. Она растягивает мое имя, словно смакует и пробует на вкус. Все еще полностью уверенная в себе и своем неоспоримом превосходстве надо мной. После уходит, громко цокая каблуками по лестнице. А я все еще не могу найти в себе силы хотя бы пошевелиться. "я тоже тебя люблю" Зачем он вообще это сказал? Был пьяный настолько, что не соображал, что несет? Нет, потому что мы оба были хоть и под градусом, но вполне адекватны. Солгал? Просто хотел, таким образом, приятно мне сделать? Отблагодарить в очередной раз? Сказал то, что я так хотела услышать? Или не лгал? Может он действительно перегорел к ней? И его слова были искренними? Голова взорвется сейчас. Лопнет от перенапряжения, от нескончаемого вихря из вопросов, предположений и метаний от берега к берегу, лишь бы не пойти ко дну. Мне заскулить хочется. Выть, скрести ногтями, размазать, наконец, эту мерзкую самодовольную ухмылку на лице Евы. Потому что одним своим появлением на пороге она безжалостно разбила вообще все, что было между нами. Что только-только начало набирать цвет. Я, наконец, закрываю двери и оборачиваюсь, секундой позднее замечая проснувшегося Серафима. Прислоняюсь к прохладному пластику пылающим лбом и давлю в себе желание сползти по этой самой двери на пол. Тошнит уже настойчивее. Но не от Евы. Теперь – от себя самой, потому что внутри понимаю – она победила. Взяла то, за чем пришла, сколько бы я не брыкалась. Можно промолчать, не выпускать его сегодня из дома под разными предлогами, но Ева, как бы мне не мерзко это признавать, права – я не спрячу его навсегда. И не смогу сопровождать постоянно. Она доберется до него, улучит момент. И тогда сможет наплести ему все, что угодно. Мелькает запоздалая, но невероятно здравая мысль – нужно было рассказать Фиме всю правду о ней. Сразу, как только узнала от Паши. Не таить в себе, не замалчивать. Открыть все, как есть. Зато к этому времени у Серафима был бы шанс переварить все это внутри, мало-мальски разложить все по полочкам и как следует обдумать. Быть может, именно это и погасило бы в нем все, что еще осталось внутри к ней. А там что-то осталось, я уверена. Быть может, не любовь, но некая привязанность – точно. И вместо того, чтобы собственноручно задушить в нем все воспоминания об этой гадюке, сказать правду и раскрыть глаза, я предпочла пощадить чувства Серафима. Решила повременить, подождать удобного, более подходящего момента. Дождалась, сука. Именно его и ждала. Внутри что-то екает, и сердце делает в груди болезненный кульбит, прежде чем замереть. «он любит меня до сих пор» Ева слишком уверенно говорила это. Слишком уверенно для человека, который однажды предал, растоптал чужое доверие и преданность ради собственной наживы. Слишком уверенно, для того, кто надеется на один только разговор. Слишком уверенно для того, кто лжет в глаза. Смотреть на него – невыносимо. Ненависть и презрение к самой себе набирают внутри меня силу слишком быстро. В голове набатом бьется и в пальцы дрожью отдает – не смогла. Не удержала, не смогла отбить. Проиграла, и теперь остается только заткнуться и принять факт того, что она убедила меня. - Алиса, а кто приходил то? Ты с кем-то говорила.. Заказала что-то покушать? Сонный Фима медленно выходит из комнаты, теряется на кухне наливая себе холодной воды. Хватает пары коротких шагов, чтобы замереть на месте и почему-то забыть сделать очередной вдох. Нужно себя в руки взять. Ничего еще, блять, не кончено. Ничего не ясно. Нужно просто поговорить, рассказать все, как есть, и уже тогда посыпать голову пеплом. - Фима.. Я рассказать уже давно хотела.. В общем, Ева тогда уехала с тем мужиком, и изменяла тебе с ним, пока вы еще были вместе... Потом с ним в Москву, я узнавала у Паши, думала, не рассказывать тебе... Вот и рвутся нити. Рвутся с хлопком, оглушительным треском и мерзким хрустом, похожим на переломы позвонков, кость за костью, поочередно и выверено. Это нервы, вместе с тем хрупким, чем-то новорожденным, тонким. Тем, что еще недавно напоминало доверие. Оно лопается, словно мыльный пузырь. И то самое ничего вдруг обрушивается на меня всей своей массой, погребая под обломками, словно громадными могильными плитами. Пыль забивает легкие, песком оседает в горле, забивая рецепторы и бронхи. Будто битое стекло, которое теперь вместо воздуха. - Она приходила? Давай, выдавливай из себя все, что есть, Алиса. Говори, потому что другого шанса уже может и не быть. Ты знала, что момент настанет, понимала, что таиться вечно не получится. Лучше рассказать все сейчас самой, чем потом Ева напоет Фиме невесть что. Она найдет его – сомнений нет. Говори, потому знаешь, что дальше – или вместе, или никак. Ева за дверью, а Серафим сейчас перед тобой. Он все еще твой, но нить между вами истончается слишком быстро. - Да. Ева. Я слышу, как что-то внутри него надрывно рвется, бьется в хлам и щепки, стоит мне только это имя произнести. Он замирает, удивленно распахивает глаза и даже открывает рот. Сверлит меня недоверчивым взглядом, и даже дышать перестает. Молчит секунду, две, три, четыре – и, наконец, выдыхает, все еще изумленно глядя на меня. - Ева? Мне даже на кивок сил не хватает, не то, что на серьезный разговор. В горле пересыхает и становится так страшно, потому что на кону сейчас абсолютно всё. Нужно настроиться, набраться смелости и слов, чтобы убедить его, но все внутри противится этому. Хочется скривиться, закапризничать, словно пятилетней девчонке, у которой внезапно отобрали любимую игрушку, обнять Серафима, в шею лицом зарыться и сказать, что неудачно пошутила. Забыть это утро и стереть из памяти хладнокровную ухмылку на губах Евы. Конечно, мы вернулись бы к ней. Снова зашли бы на лед, снова ощутили под ногами дрожь и скрежет, потому иначе никак. Потому она каким-то неведомым, совершенно сумасшедшим образом умудрилась вклиниться между нами, даже не появляясь. А теперь, когда она на пороге, все пошло по наихудшему из сценариев. Вчерашнее признание Серафима, яд Евы, скользкой патокой разливающийся прямо сейчас внутри по артериям, и собственные метания уже сплелись и перекрутились между собой, слившись в тугой, неделимый узел. Распутать не получится. Или рубить, или дать ему задушить себя. - Зачем она пришла? - Хочет поговорить с тобой. Я изо всех сил вглядываюсь в глаза Фимы. Почти с мольбой, с надеждой ища там злость, ненависть или хотя бы холод. Но все, что нахожу – это настороженность. И интерес. - Я должен с ней поговорить. Просто поставить все точки и узнать почему она так поступила. Его голос дрожит, совсем как у меня. Он ошарашен, взволнован и растерян, но твердый взгляд словно приколачивает меня к полу. Губы у меня противно сохнут, и я то и дело неосознанно облизываю их. А вот ладони, напротив, внезапно потеют от переполняющего волнения. - Может, лучше не надо? Делаю к нему на встречу несколько шагов, но он вдруг отшатывается от меня. Он каменеет, и от него будто разом начинает веять неприятным холодом. Той же самой ледяной стеной, на которую я так неосторожно наткнулась в первый день нашего с ним знакомства. Те же маски, та же дистанция. - Алиса.. я должен. Он не верит мне. Смотрит незнакомо, холодно и отстраненно. Внутри вот-вот полыхнет вулкан, потому что его пальцы уже начинает сотрясать мелкий тремор. Он поджимает губы, смотрит, смотрит и смотрит. В какой-то немой, бесплотной надежде, что я сейчас рассмеюсь и скажу, что пошутила не слишком удачно. Но все, что я сейчас могу ему дать – это тянущее, почти звенящее молчание и барабанную дробь в висках, которую отбивает бешено бегущая по жилам кровь. Еще вчера она точно так же бурлила, кипела через края, заставляя нас едва не захлебываться в стонах и хрипах. И сердце билось точно так же быстро, грозясь разломать ко всем херам грудную клетку. какая ебаная ирония - Почему ты сразу не рассказала о том, что узнала про нее от Паши? Я ждала этот вопрос. И он справедлив как никакой другой. потому что боялась потерять тебя боялась вообще напоминать тебе о ней лишний раз боялась увидеть в твоих глазах то, что вижу сейчас Ему больно. И мне тоже. Боль не накатывает волнами, она сковывает мгновенно, с разных сторон, опоясывает, давит, словно гигантскими раскаленными тисками. Не закричать, не вздохнуть. Вокруг вакуум, плотный, почти что осязаемый, и в нем, словно в прозрачной паутине путается все, что отчаянно рвется сейчас наружу, но не находит выхода. я с тобой я люблю тебя - Тебе Паша это рассказал ведь? Может специально, чтобы мы с тобой разговаривали на счет нее и поругались? Может, слухи просто? Мне хочется позорно заскулить. Закричать в голос, до срыва связок, до хрипоты. Смысл сказанного доходит с каким-то трудом до меня, но когда я осознаю, то меня едва не скручивает. На языке мерзкой горечью отдает, и от этого тошнота подкатывает к горлу с новой силой. Он выгораживает её. То ли случайно, то ли вполне осознанно. Однако очевидно, что мой рассказ не убедил его. - Она не отрицала этого. Фима, я думаю, он не врал. Он молчит как-то слишком обреченно. Он даже не злится, хотя имеет полное право и веские основания. Он разочарован. И огорчен. Тянусь вперед, мысленно молясь, чтобы он не отстранился. Внутри кипит, но сквозь алый туман уже проблескивает первый несмелый лучик. мы преодолеем это вместе Я обнимаю Серафима, но он не отвечает. Просто стоит, уткнувшись лицом мне в плечо. Слишком избитый, слишком израненный, чтобы реагировать. Ему больно, почти физически, потому что сердце внутри сейчас, наверняка, кровоточит. Ему нужен покой. Нужна защищенность. И свет. Потому что, сколько бы он не тянулся к солнцу, прошлое снова и снова настигает его и тянет на дно своими мерзкими щупальцами. Прижимаю Серафима к себе, крепче и теплее, стараясь изо всех сил сказать этими объятиями в тысячу раз больше, чем словами. Такой хрупкий, но в тоже время невероятно сильный. - Мы преодолеем это. Мы вместе. - Я поговорю с ней. слышишь звон, Алиса? а ведь это твое ебаное сердце Он поднимает голову, но теперь в его глазах нет пустоты и потерянности. Теперь там уверенность и огонь. он не греет он меня сожжет Все, что я могу – это стоять и смотреть, как он, трясущими руками перебирает шерсть Снежка. За Серафимом – всклоченная кровать и теплый кокон из простыни и одеяла, откуда десять минут назад он выполз, еще ни о чем не подозревая. Десять, блять, минут. Полгода на то, чтобы поверить в чудо. На то, чтобы просыпаться вместе и не прятать глаза. На то, чтобы сойти с ума и понять, что «утонуть в человеке» не такая уж и метафора. Полгода, чтобы услышать самые главные слова и задохнуться в объятиях. И десять минут на то, чтобы все это потерять. Серафим уже одевается а я медленно оседаю на диван. Внутри - ничего. То самое ебанное ничего, о чем он говорил мне каждый раз. Я уже давно ничего к ней не чувствую. ничего. ничего. Он вдруг обнимает меня и целует в лоб, нежно заглядывая в глаза. Последняя нежность всегда такая ранящая и теплая. - Ты чего расклеилась-то? Я не долго. Это не прощание. Это смазанный финал, от которого слишком веет обреченностью и переигранной драмой. Но мы не в фильме. Никто не щелкнет полосатым нумератором и не скажет "Снято!". И все, что мы говорим и делаем навсегда останется в этой комнате, которая еще хранит вчерашний запах перегара, его любимых сигарет и секса. Скомкано киваю, борясь с накатывающим ревом. Уже на пороге он оборачивается. Оборачивается, а внутри меня не откликается абсолютно ничего. Лишь ноющее, болезненное желание пустить себе пулю в лоб. - Выбери пока какой-нибудь фильм, и можешь еще еды заказать, только давай не мелодраму в этот раз, хорошо? Нужно просто отвернуться. Так легче станет, иначе отпустить его просто не смогу. Да и себе-то врать бессмысленно – легче теперь не станет. Станет только хуже, темнее, холоднее. Станет никак, потому что уже под кожей. Уже по венам вместе с кровью. Мне так отчаянно хочется верить ему. Хочется верить и знать, что он вернется через несколько минут обратно. Мы сядем завтракать, он снова будет уплетать любимые печеньки, а потом будет упрашивать меня сходить за кормом Снежку, потому что самому жутко лень. Так хочется вновь окунуться во все это, закутаться, обернуться несколько раз, чтобы плотнее прижать к себе. не отпустить - Только пообещай мне следить за здоровьем и никогда не жертвовать собой больше, ради кого бы то ни было. Хорошо? - Блять, Алиса, не загоняйся по ерунде. Так говоришь, словно я на войну ухожу. Выбирай пока фильм, и... Пиццу наверное закажи. секунда две три Мне нужно что-то ответить ему, но сил хватает только на короткий кивок. Ничего не осталось – слов, эмоций, воздуха и красок. Он все с собой забирает, набрасывает на плечи ярко-зеленую ветровку, потому что с утра еще довольно прохладно. Натягивает кепку и берет с полки телефон. - Я ненадолго. Ненадолго. Так говорят, когда уходят в магазин за углом. Когда идут вынести мусор в домашних шортах, чтобы потом снова завалиться в постель. Щёлк Двери за ним закрываются и я вдруг словно погибаю в ту же секунду. К вечеру я, наконец, перестаю ждать. Сидеть в комнате, цепляться за ускользающую надежду и набираюсь сил посмотреть в глаза прогорклой реальности, которая сверлит меня потемневшими окнами и тишиной. Тихо. Так тихо, что, кажется, даже слегка закладывает уши. И внутри у меня проклятая тишина. Не буря, не кипящая злоба, не ураган, сносящий к чертям остатки всего, чем так дорожила. того, что любила И больше ничего нет. Нет даже ни одной фотографии. «Я верю тебе» «Я люблю тебя» «Я тоже.» Тишина давит слишком сильно. Пластом ложится на грудь, льнет обманчиво-ласково, обнимает за шею, чтобы потом неспешно задушить. Мобильный Серафима ожидаемо выключен. Я набираю ему только в семь вечера, но бездушный робот сообщает мне, что абонент недоступен. «я ненадолго» Ощущений нет, Боли, злости, горечи – вообще ничего нет. пустота Которая скоро сожжет меня изнутри. Расплавит, спалит, а потом развеет серым пеплом. «он не твой» Все, что осталось - семь его любимых сигарет на окне. Я никогда не курила. И обещала ему, что не стану. Сейчас я скурила их все разом, нарочно вбивая и вдалбливая в себя этот запах и вкус настолько сильно и так глубоко, чтобы хотя бы его оставить. Этот блядский, едкий Синий Винстон. Уже поздняя ночь. В одну из таких ночей, он шептал мне на ухо, что любит меня. Его слова смешивались со сбитым дыханием, давящим теплым воздухом и его поцелуями в мою шею. Я отыскала его глаза в темноте и сказала так же тихо, как и он, что я тоже люблю его. Я не врала. Он - да. Раны от его слов и ударов зажили, но моя душа начала кровоточить. Он ушел, оставив всего себя, но забрав взамен все, что у меня было.